Северус молча проглотил угаданную Квотриусом - любящим сердцем - свою должность и привычку, иногда, действительно, вот, как сейчас, совершенно неуместную, и, внутренне коря себя за допущенную слабость, довольно быстро встал на руки, упёршись пальцами ног в скользкий шёлк, которым покрывались ложа Господ. Это было состояние неустойчивого, но всё же, равновесия, так необходимого Северусу, чтобы можно было раскачиваться всем телом, входя в Квотриуса и на мгновение покидая его. К тому же, хотелось бы воплотить задуманное вращательное движение.
Северус посчитал, что во время прелюдии достаточно хорошо растянул брата, в чём тот активно помогал ему, даже слишком активно, а потому вошёл в его подходящее непосредственно для прямого вхождения в такой позе отверстие, но не сразу на всю глубину, а лишь на величину головки. Той самой «шишечки», которая так часто фигурировала в анекдотах Ремуса но сейчас, как и в первый и в последовавший разы, было не до пошлых историй и не до смеха. Северус с братом творили магию любви, оба будучи магами, а это значит, что и удовольствие друг от друга они получат поистине волшебное. Опять же Ремус рассказывал байки о соитии с мужчиной - магом, от которого теряют голову даже самые прожжённые в амурных делах магглы - и мужчины, и женщины.
Квотриус заёрзал и застонал, отрывисто дыша.
Старший брат вошёл глубже, на половину ствола, слегка вращая из стороны в сторону своё орудие внутри брата - у него получалось… кажется.
Да! На этот раз раздался глухой двойной стон - Северус и не думал, что это лёгкое вращение внутри брата придаст настолько ослепительный в буквальном смысле слова эффект даже ещё и не соитию - у него перед глазами заиграла вспышка ветвящейся многими корнями от главного ствола, ударившего в землю, молнии той поздней вечерней грозы, самая яркая вспышка, после которой небо словно бы разорвал, как плотную бархатную ткань, раскат закладывающего уши грома. Так явственна была эта картина, что Северус, любивший сильную грозу сверх меры, вновь словно бы ощутил запах озона, наклонился и впился в рот Квотриуса страстным, сжигающим их обоих поцелуем. От Квотриуса удивительнейшим образом пахло послегрозовым воздухом.
Во время поцелуя Северус почувствовал, что брат его расслабил кольцо мышц и ловко проскользнул внутрь, в горячую, уже ждавшую его влажную, скользкую, податливую, манящую глубину.
… Он совершал невозможное, доводя обоих до грани, но не давая так скоро эту грань переступить, продлевая изощрённое удовольствие.
Оба брата совершали плавные полукруги бёдрами, а потом Северус дошёл и до полных кругов. Брат бился под ним, словно в горячке, широко раскрывал рот, из которого не доносилось ни звука, только странные хрипы, что было так непохоже на обычно громко стонущего или кричащего Квотриуса.
А Северус, наоборот, и стонал, и кричал, словно бы против собственной воли, и выкрикивал долгое, как эхо:
- Кво-о-три-и-у-у-с!
И не зазорно вовсе было Северусу выкрикивать имя единственного своего за всю долгую жизнь возлюбленного. Теперь сердце его пело, и хотелось бегать нагишом по Сибелиуму и кричать на каждом перекрёстке:
- Я-а лю-у-блю-у-у те-э-бя-а, Кво-от-ри-и-у-у-ус!
И, кажется, он и вправду несколько раз прокричал эту фразу потому, что ответил ему предательски дрожащий от подступивших слёз наслаждения голос Квотриуса, непривычно сиплый и тихий:
- Я люб-лю те-бя, Се-э-ве-э-р-у-у-с-с!
Северус тут же наклонился и стал зацеловывать прекрасные глаза брата, высушивая их губами, проводя языком по еле различимым дорожкам на щеках, уходящих к вискам, а потом с силой пососав мочку уха Квотриуса, чтобы утешить его этой лаской, прикусил, заставив того забыть о слезах - так вот, что хрипело в груди Квотриуса, когда не мог он издать ни звука! Это были первые с раннего детства слёзы никогда не плачущего воина, потом легионера, потом всадника Квотриуса. Он не плакал даже, когда получил тяжёлую рану в пах, незащищённый лориком, рану от копья пикта, оружия с тупым, рвущим внутренности, каменным наконечником. Это было просто очень больно. Очень, но он не заплакал, а убил того Нелюдя, проткнув его насквозь тяжёлой спатой.
А теперь это были слёзы от невыносимого, удивительного в своей прелести вращения пениса высокорожденного брата, его превосходного орудия внутри, приносящего не боль, не смерть, но состояние, схожее с полётом человека - птицы Такого высокого, что люди и не видны вовсе, лишь городок Сибелиум весь, как на ладони и разноцветные четырёхугольники разных цветов и форм. Квотриус догадался, что так выглядят поля колонов. А ещё он видел золотистые леса, ещё с прозеленью, и леса эти простирались во все стороны до самого горизонта.
О, что это мелькает там, далеко на западе? Неужли Внутреннее море? Неужли он, Квотриус, взлетел так высоко? Как же было не расплакаться от такого зрелища и сводящего с ума сверления где-то в теле, постоянно задевающего простату при вращении их обоюдном с божественно прекрасным сейчас, таким молодым, страстным, источающим запах неведомых трав и цветов, Северусом.
