Отряд в хорошем настроении спустился с перевала в долину реки Чигирчик, заросшую боярышником, арчой, диким виноградом, ивняком, барбарисом и миндалем в цвету. Здесь, неподалеку от перевала, находилось укрепление Гульча, расположенное в центре большого аула, среди пашен и садов, окруженных с трех сторон высокими скалами. Четырехугольник этого форта, с двумя бастионами и башнями по углам, стережет долину и вход в ущелье Чигирчик. Линейная рота вполне обеспечивает относительный покой этого участка границы. Относительный потому, что в последнее время из-за рубежа все чаще и чаще стали провозить в Туркестан контрабанду. Таможенные отряды патрулировали все дороги, но мало-мальски доступные проходы не носили следов нарушителей. По сообщениям, однако, было известно, что контрабанда имеет прямую связь с разогнанными сановниками кокандского хана Худояра. Но кто доставляет им опий, все никак не могли найти. Потребовалось вмешательство острого ума Георгия Алексеевича Арендаренко.
Приехав в Гульчу, он немедленно, несмотря на усталость, уединился с начальником гульчинского отряда и над подробными кроками местности провел с ним чуть ли не всю ночь.
Арендаренко собирался остаться в Гульче до выяснения дела. Но наутро простившийся было с полковником Вяткин опять увидел на коне закутанного в бурку полковника, молодцеватого и бодрого. На этих перевалах Арендаренко бывал не раз и не два. По дороге он охотно давал объяснения.
За Кызыл-Курганом, в ущелье, стиснутом скалами, где бурно мчится речонка Янги-арык, путешественникам попалось множество каменных сооружений и завалов. Василий Лаврентьевич уже хотел было нанести их себе на карту, но Арендаренко усмехнулся в рыжие усы:
— Это не крепость Зулькарнайна, Василий Лаврентьевич, это нечто почти современное нам. Это — крепость сына Алайской царицы, знаменитого Абдуллабека. Того самого, который был разбит Скобелевым, Ионовым, Витгенштейном. Именно здесь они его… — Он хлопнул в ладоши.
— Глядя на эти валуны и пирамиды булыжников, приходит на ум, что кара-киргизов Алая не зря называют «дикокаменными».
Дорога на Суфи-Курган, где кочуют племена ювашей, идет по оврингам. Карнизы расположены на вбитых в каменные щели толстых негниющих арчовых бревнах. Дорога на оврингах здесь хорошо оправлена и довольно широка. Попадались висячие мосты.
Вскоре путешественники достигли реки Белеули — прозрачного зеленого потока, и у перевала Белеули остановились отдохнуть. Спрыгнув с лошадей, разминали затекшие ноги, бегали вприпрыжку по лугу, заросшему альпийской муравой. Достали хлеб и, обмакивая его в чистую воду Белеули, ели, запивая водою из горсти.
Арендаренко сидел на камне. Он снял фуражку, ветер, тянувший из ущелья, развевал его уже тронутые сединой волосы, охлаждал большой лоб, лоб солдата, привычный и к низкому козырьку, и к солнцу, и к ветру гор.
Сколько лет своей жизни провел на коне этот туркестанский дипломат? Кабинетной работы он почти не знал, на балах, приемах и в кулуарах дипломатических представительств не появлялся. Но именно таким, как Арендаренко, Петровский, Андреев, Половцов, Громбчевский, Снесарев и множеству других малозаметных, совсем не сановных служак, — Туркестан обязан был тем, что всегда, за очень редкими исключениями, улаживались мирным путем отношения с соседями.
Георгий Алексеевич, как всегда, ехал по государственным делам. Но, видно, для него наступила пора, когда мысли человека все чаще и чаще возвращаются к своему сугубо личному, еще не вполне пережитому, не забытому. Он думал… о Лизе.
Арендаренко хорошо помнил, что именно этот вечер он захотел провести в семье своего старого приятеля Бориса Николаевича Назимова, полковника генерального штаба и его доброго покровителя. Но ни полковника, ни его жены, чопорной и надменной дамы с большими претензиями, Клавдии Афанасьевны, Георгий Алексеевич дома не застал и знакомым путем направился в гостиную, намереваясь здесь дождаться их возвращения. Распахнул дверь и замер на пороге от неожиданности: у окна, за пяльцами Клавдии Афанасьевны, освещенная последними отблесками заходящего солнца, сидела молодая девушка. И не просто девушка — удивительная девушка, создание невиданной прелести и красоты. Она шила по канве, и голубая гарусная нить под ее рукою привычно укладывалась по контуру рисунка. И в такт движениям руки колебалась тоненькая шея девушки, словно стебель цветка, увенчанная смуглой головкой с копной взбитых надо лбом волос.
Услышав шаги, девушка подняла веки над черными, словно бархатными, глазами и встала навстречу гостю. Арендаренко поклонился ей, она же церемонным реверансом приветствовала его.
— Я — Лиза, — просто сказала она, — сестра Клавдии Афанасьевны.
— Очень рад, — звякнул шпорами Арендаренко, — мне говорили о вашем приезде. Я…
— Знаю, кто вы, — ответила Лиза, — сестра называла мне вас. Присядьте, пожалуйста. Я тоже жду их, они с минуты на минуту будут.
Георгий Алексеевич давно привык к чопорной Клавдии Афанасьевне, и милая простота, с которой держалась ее сестра, его приятно удивила.
