— Что это вы шьете? — сам поражаясь своей банальности, спросил Арендаренко.
Лиза улыбнулась:
— А, какие-то голубые розы. Работа сестры.
— Голубые розы. Это что-то фантастичное?
— Каждый придумывает свои дополнения к природе и жизни, как умеет.
Полковник проглотил очередную банальность и с интересом посмотрел на девушку. У этого, еще даже не вполне сформировавшегося подростка были печальные, глубокие глаза умудренного нелегкой жизнью человека. И невозможно было понять, что это: невзначай брошенная реплика болтливой барышни или плод размышлений все способного понять человека. Воцарилось молчание.
— А верно ли говорят, — вдруг спросила Лиза, — что у местных азиатцев жены отличные вышивальщицы?
— Верно, — опять удивился Арендаренко ее спокойному тону, — очень искусные. Есть в Бухарском ханстве даже целые провинции, например, Шахрисябзская, где из поколения в поколение, как у нас на Украине, женщины передают искусство шитья шелками и шерстью.
— А это — тоже местная работа? — указала Лиза на сшитый из разноцветных оттенков коричневой кожи портфель полковника.
— Нет, — ответил Арендаренко, — это мне прислал в подарок мой двоюродный брат из Африки. Там, в центре пустыни Сахары, французская экспедиция, к которой присоединился и мой брат, изучает культуру арабского племени кочевых берберов или, как их еще называют, голубых туарегов. Они раскопали гробницу берберской царицы, нашли в погребении множество ювелирных украшений начала нашего тысячелетия. Приобрели и современные изделия туарегов, вот и этот портфель.
— А почему туарегов этих называют голубыми?
— Они синей краской натирают себе кожу лица и рук. Забавно, правда?! Вообразите, царица — и с синим лицом…
Он ожидал, что Лиза засмеется. Но она даже не улыбнулась.
— Зачем же они делают это? Вы не знаете?
— А кто их знает! Верно, надеются, что это принесет им здоровье или отгонит злых духов пустыни. Думают, наверно, что это красиво. Правда, красиво? — опять улыбнулся Арендаренко, но Лиза опустила ресницы, явно не одобряя его подтрунивания над далеким и малопонятным племенем туарегов.
— В этом, видно, есть какой-то резон, — заметила она, — ведь они, эти арабы, — мусульмане?
— Мусульмане.
— Значит, их женщины ходят под покрывалом, и для красоты лицо в синий цвет красить им нет причины: красота-то их все равно никому не видна. Ах, это так бесчеловечно прятать от людей красоту.
— Почему же от всех людей прятать? И муж ее и близкие эту красоту видят. Вот и вас муж скоро, погодите, запрет подальше от чужих, и никто не увидит больше вашего прекрасного лица.
Лиза не обратила внимания на комплимент; как видно, в этом разговоре ее занимала другая сторона.
— Я замуж никогда не пойду. Я должна работать и содержать семью.
— Отчего же? Это детские рассуждения. Вы же не феминистка?
— И это говорите вы? Вы? Неженатый человек?
Арендаренко смутился открытостью, с которой Лиза говорила о таких вещах, как его холостое положение. Он вообще никогда не встречал барышни, с которой бы можно было говорить об этом, не рискуя быть немедленно ожененным.
— Я не смогу выйти замуж и еще по одной причине.
— Какой же?
— Я не смогу полюбить человека обычного. Мне нужен такой человек, который бы целиком посвятил себя какому-нибудь одному большому делу. И не просто прилежному человеку, а одержимому, увлеченному целиком своей работой. А ведь такой на меня не посмотрит. Он уже увлечен.
— Словом, вас может интересовать только цельный человек? Так?
— Да.
Георгий Алексеевич громко захохотал:
— С таким человеком, дорогая Елизавета Афанасьевна, я вас как-нибудь познакомлю. Он так пристально изучает Туркестанский край, что не стрижет волос, не бреется и носит вместо вицмундира ватный узбекский халат, а вместо европейских книг читает самозабвенно мусульманские архивные документы. Я думаю, он может составить ваш идеал, и вы от знакомства с ним получите большое удовольствие. — И он опять громко засмеялся.
Под смех полковника в комнату вошли Назимов с женой, которая встревоженно посмотрела на сестру.
Козья тропка вилась по крутому склону и казалась пунктиром. Петляя, она уходила под самое небо к исчезала, скрываясь в ватных обрывках ползущих по самому перевалу облаков.
Привал кончался. Отряд, отдохнув, двинулся дальше по ущелью, оно становилось все шире и шире. Однообразие черных мрачных круч стало смягчаться проталинами альпийских лугов и рощами ореховых деревьев, стали попадаться березы, черный тополь. На ветвях деревьев с едва распустившейся листвою качались похожие на варежки пушистые гнезда ремеза-ткачика. Птичьи голоса эхом отдавались в ущелье, сливаясь с рокотом ручьев и водопадов. Заросшие гусиным луком и белыми крокусами полянки казались голубыми — это понизу шли грозовые тучи. Горы четко рисовались на фоне заката в свете всходящей с востока полной луны.
