— Ну, представление так представление, — невозмутимо сказал Василий Лаврентьевич, про себя думая, что, пожалуй, оно и кстати, что идет это представление. «Я сбежал из-под ареста, но мне ничего не будет! В конце концов, в музее встретили, а не в кабаке».
Он предоставил Семенову кликнуть извозчика и везти себя в Белый дом. Вместе с Семеновым вошел в холл, выслушал, как о нем доложили генерал-губернатору. Их приняли немедленно. Из-за стола к ним навстречу вышел средних лет полный и представительный генерал-губернатор.
— Рад, рад, господин Вяткин. Наслышан о ваших научных открытиях.
Василий Лаврентьевич поклонился.
— Самаркандская администрация, — продолжал торопливо генерал-губернатор, — я имею в виду прежний ее состав, не всегда понимала задачи исторического этапа, который переживает Туркестанский край. По этой причине мы сочли за благо заменить военного губернатора Самаркандской области и его помощника по Областному Правлению. Эти люди были слишком ограничены для того, чтобы лавировать и гибко пользоваться лозою и пряником. Ну, да вам об этом говорить не надо! Вы и сами за время губернаторства господина Гескета несколько раз были под арестом. Надеюсь, что теперь все будет иначе.
— А я и сейчас под домашним арестом, — тихо сказал Вяткин.
Наступила пауза, только слышно было, как залетевшая в кабинет пчела гудит, пытаясь вырваться через шелковую гардину. И вдруг генерал захохотал. Он хохотал, держась двумя руками за стол и качаясь из стороны в сторону. Засмеялись и Семенов с Вяткиным. Из двери просунулась голова адъютанта и тоже заулыбалась.
— Ой уморил, ой уморил, батюшки! Это что же за проказник? Ой, что же это за шалун такой? — Он схватил Василия Лаврентьевича за плечо, и, хохоча, теребил его. Отсмеявшись, но все еще всхлипывая, генерал-губернатор вытер платком усы и лоб и сел на место.
— Ну, Василий Лаврентьевич, винись: за что?
— Да ведь за что? Без ведома администрации, когда никого на месте не было, занял самовольно под музей пустующее здание Народного дома.
— И это — все? Теперь вы довольны?
— Ку-уда! Лучше и не надо. Самарканд ведь особый город. В нем музей обязательно нужен. И хороший музей.
— Ну, пользуйтесь! Нет худа без добра. Я вызвал вас, Василий Лаврентьевич, чтобы сообщить, что Лондонское королевское географическое общество жалует вас за открытие обсерватории Мирзы Улугбека золотой медалью и избирает в почетные члены общества. Понимаете ли вы, что вас, как ученого, признали за границей? — Генерал-губернатор протянул Вяткину синеватую плотную бумагу и пожал руку.
— Весьма благодарен, весьма благодарен, — бормотал Вяткин, а сам думал о том, что уж теперь-то здание непременно останется за музеем и победа — на его стороне.
Незаметно отошли осень и зима, холода сменились теплом, Эгам-ходжа и Рустамкул Тегермонташ весь участок музея засеяли клевером, между рядками насадили магнолий и липок, жасмина и дубков, декоративных вишен и боярышника. Все цвело, серебристые тополя шелестели листвою; вдоль музейного фасада выстроились шпалерами молодые чинары; Вяткин стенд за стендом прилаживал в залах своего «готического» здания, и только цветные тени витражей отмечали для него промелькнувший день: тени ложились с востока и с запада.
В марте приехал новый губернатор «из числа лиц, понимающих задачи Российской империи в странах восточных окраин», грузин средних лет Илья Зурабович Одишелидзе.
Настоящий восточный князь, как он сам говорил, «самого высшего качества грузинской крови», с замашками деспота и с аппетитами «калифа на час», он сразу не понравился в Самарканде. Любитель широко пожить за казенный счет, он тут же потребовал, чтобы освободили несколько выгодных «синекур» для близких ему людей. В частности, ему показалось выгодным использовать для «своего человека» должность советника при губернаторе области, которую занимал Вяткин. Брат его жены хотел бы занять этот выгодный пост.
Придравшись к тому, что Вяткин работает не в Правлении, а в музее, он решил перевести его на какую-то другую, мелкую должность.
Но решительно восстал Папенгут. И пошла писать губерния! В Ташкент посыпались письма с обеих враждующих сторон, и каждый хвалил или ругал Вяткина.
Но в каком-то возрасте каждый человек достигает такого положения, при котором и хорошее и плохое, сказанное в его адрес, остается, как говорится, на весу. Такой человек пренебрегает всем, что о нем говорится, и идет раз и навсегда избранным им путем. Вяткину было безразлично, как относится к нему новый губернатор, как было безразлично отношение и всех предыдущих его начальников. Убрать Вяткина с горизонта все равно никто не может.
Поэтому он, получив приглашение явиться, не тотчас отправился к генералу Одишелидзе.
— К нам, в наш забытый богом угол, — громогласно заявил Одишелидзе, — приезжают европейские ученые! А посему я вам приказываю: не позже завтрашнего дня открыть ваш музей. И подготовьтесь к экскурсии по городским древностям, я сам буду проверять вас. Я поставлю кое-кого на место!
