— Я прошу вас, ваше превосходительство, дать письменное распоряжение о немедленном открытии музея, который, с моей точки зрения, еще не может быть открыт. Иначе я приказа вашего не смогу выполнить. Что же касается проверки, то… мне, извините, неизвестно, какое у вас имеется право учинять личные экзамены чиновникам, которые аттестованы свыше. Позвольте идти? — И, не ожидая разрешения, вышел.
Музей он открыл не на следующий день, а в начале апреля. Согласно обычаю, был приглашен священник и отслужен молебен. После молебна был торжественный акт, на котором присутствовало, — уж этого Вяткин никак не мог ожидать, — не менее тысячи человек. Пришла вся русская интеллигенция, было неожиданно много представителей интеллигенции местной: врачей, художников, учителей медресе и мактабов, даже мулл крупных мечетей.
Василий Лаврентьевич произнес приличествующую случаю речь.
— Теперь, — говорил Василий Лаврентьевич, — когда у Самарканда есть большой отличный музей, можно показать, насколько развита культура Востока. Явилась возможность демонстрировать результаты раскопок обсерватории Мирзы Улугбека, городища Афрасиаб и многое другое. Это сблизит русских и местных жителей, будет способствовать возникновению дружбы и взаимного уважения.
На следующий день и даже неделю спустя все газеты Туркестанского края пестрели сообщениями об открытии музея в Самарканде; называли имена Рустамкула Тегермонташа, его сына Зор-Мухаммеда, Эгама и Эсама-ходжу, Абу-Саида Магзума и Таджиддина-хакима, вложивших много труда и сил в это доброе дело.
Самаркандский губернатор Илья Зурабович Одишелидзе скрипел зубами. К нему шли бесчисленные письма, в которых учебные заведения, попечительства, добровольные общества, землячества, кружки разных городов Туркестанского края запрашивали губернатора, когда можно будет их экскурсиям посетить исторический город Самарканд, с его памятниками и музеями (!), чтобы Василий Лаврентьевич Вяткин сам им все показывал.
— Пусть Вяткин напишет все, что он знает об этих развалинах, — говорил генерал, — мои люди это выучат, и мы сможем обходиться без его помощи. Кроме того, мы будем теперь за каждую экскурсию брать деньги.
Умудренный опытом Папенгут отрицательно мотал головой:
— Невозможно, это — невозможно! Невозможно выучить все, что знает о Востоке и о Самарканде Вяткин. Для этого надо столько же учиться, сколько учился сам Вяткин: сорок лет. Кроме того, для этого необходим талант.
Окончательно Одишелидзе оставил мысль о снятии или перемещении Вяткина, когда получил из Ташкента секретную депешу. Генерал-губернатор Туркестанского края в очень любезных, но категорических тонах писал, что одна высокопоставленная персона (называть которую в письме он не имеет возможности), по причинам политического характера имеющая сохранить свое инкогнито, в конце апреля текущего года предполагает посетить Самарканд. Для охраны и конспирации с персоной едут старшие группы Ташкентского имени Наследника цесаревича кадетского корпуса, под командой члена Русского географического общества обер-офицера для особых поручений при директоре корпуса, штабс-капитана Ситняковского.
Персона, много наслышанная об археологических находках в Самарканде профессора Вяткина, желая лично ознакомиться с великолепными руинами средневекового города, озабочена тем, чтобы вышеуказанный господин Вяткин никуда бы в отпуск или отъезд отпущен не был и мог лично сопровождать высокую персону по памятникам Самарканда.
Сам генерал-губернатор сопровождать персону не мог. Он был занят подготовкой военных маневров войск Туркестанского военного округа, на которую особа эта, собственно, и приезжала.
«…А посему от вас требуется:» — и дальше перечислялось все, что требуется от генерала Одишелидзе. Хоть бы намекнули, что за персона, Сам царь?..
В губернаторском доме начался переполох по поводу приема царской особы. Василий Лаврентьевич также был поставлен в известность относительно высокого гостя, но ему тоже не дали никаких разъяснений. Кто?!
Специальный поезд для экскурсии. Специальный салон-вагон из С.-Петербурга, специальная прислуга — замкнутая, молчаливая, исполнительная. Множество розовых, хохочущих или замирающих от восторга кадетов. И невысокий плотный господин, похожий на неудавшийся портрет государя-императора…
На днях около Ишрат-хоны Вяткин встретил Елену Александровну. В ней было все то же очарование силы и красоты, но, словно что-то сломалось у нее внутри, стала она тише и грустнее.
— Аленушка! — окликнул ее Василий Лаврентьевич. — Постой-ка! — Он взял за повод ее лошадь и хотел помочь ей сойти. Но Елена Александровна откинула вуаль, с седла не слезла и только тепло посмотрела на Вяткина.
— Что так грустна? И не видно совсем?
— Я теперь больше все дома, дел у меня прибавилось. Дочь на каникулы приехала из Петербурга.
— Ну, как она? Поди, совсем барышней стала?
Елена Александровна неопределенно пожала плечами.
— Что же она, опять возвратится в Петербург? В пансион? — спросил Вяткин.
— Не знаю, как будет у меня со средствами. Я ведь завод свой отдала компании.
