Не прошло часа, как на берегу появился разъезд человек в шесть. Первой мыслью была: татары; но скоро все прояснилось. То были люди тульского воеводы. Дозор осматривал местность, сторожась татар.
– Э-ге-гей! Купец! – донеслось до ладьи. – Не Никитич ли вертается домой?
– Он самый! – ответил самый горластый, а купец вышел на нос и тоже прокричал в ответ вопрос:
– Что нового в Туле, служивый? Матвей Стогин пришёл?
– Как же, пришёл позавчера, хозяин! Да пощипали его татары! А ты как будешь?
– Бог миловал, пронесло, хоть и не без воровства. Тож татарам дань отвалил. Но и себе малость осталось. Воевода прежний?
– Прежний, хозяин! Скоро сам всё узнаешь. Ладно, прощевай, хозяин! Лёгкой дороги тебе. Осталось всего ничего!
После полудня показались деревянные частоколы острога и десятка два изб вокруг. Крохотная пристань тут же заполнилась людом, что желал поглазеть на купца, который проделал такой длинный путь и вернулся целым. А Герасим указал рукой на пристань и проговорил взволнованно:
– Вон стоит семья хозяина. Жена и четверо детишек. А моих-то не видно. С чего бы так?
Егор понял, как неприятно кормщику, что его никто не встречает.
Наконец ладья стала у причала, канаты были закреплены, и приказчик Никитича запрыгнул в ладью, приветствуя и кланяясь.
Поздравил с прибытием и тут же начал распоряжаться грузчиками, которые уже спешили с подводами к пристани. Герасим подскочил к приказчику и, оглянувшись на хозяина, спросил тихо:
– Слушай, Савел, что с моими-то, что никого не видно?
– О, Герасим! – сделал вид, что раньше не заметил. – И не говори! Страшно молвить. Ты уж прости, но раз спросил, то не обессудь.
– Ладно тебе! Не тяни уж!
– Как ты отчалил, так месяца через четыре моровая болезнь на нас напала. Некоторые в леса подались, ну и я с ними, с хозяйскими, значит. Передохнули, пережили. Я-то, как приказчик, наведывался сюда. Так твои, не серчай на меня, почти все и померли. Тогда треть люда перешла на погост, Герасим.
– Господи! – перекрестился Герасим. – Ты сказал, почти все. Значит, кто-то жив остался? Кто же?
– Так случилось, Герасим, что только младшая Нюрка и твоя матушка и выжили.
– То-то у меня частенько в те времена сердце щемило в груди, – сокрушённо заметил Герасим и начал мелко креститься. – А как же матушка с внучкой жили сами-то, без помощи?
– Так и жили, Гераська. Жена Никитича сильно помогала. Своих людей посылала огородину присматривать, копать, полоть и собирать. Одним им не управиться бы. Дровишек зимой завозила. И так помогла. Слава Богу, что так хоть получилось. Нюрка постоянно работала. Твоя-то жена первой Богу душу отдала, за ней и брат твой, а уж потом и все остальные. А старая постоянно хворала и ничего почти не могла делать по дому. А не то что огород.
Герасим смахнул набежавшую слезу, но взбодрился, когда кто-то заметил:
– Вон Нюрка бежит, Герасим. Щас всё расскажет.
Герасим спустился на причал и обнял дочку. Та со слезами, рыдая, не смогла даже сразу ничего сказать. Пришлось отцу успокаивать несчастное дитя.
Потом Егор видел, как они сели поодаль рядышком и долго о чём-то говорили. Посмотрел на Гузель, увидел растерянность в её глазах, но, вздохнув, промолчал. Он понимал, как смутно у Гузель на душе. Всё незнакомое, ко всему надо привыкнуть да усваивать. А то дело не такое простое в чужом обществе, с чужой религией.
– Ладно, Гузель, что тут сидеть. Пойду соберу вещички, ты тож не отставай, и пойдём искать пристанище на ночь. Авось повезёт.
Четверти часа не прошло, как они уже стояли на пристани, оглядывались по сторонам, гадая, в какую сторону направиться. И услышали окрик Герасима:
– Эй, ребятки, ходи ко мне. Дело есть, коли не гордые. Садитесь рядком, поговорим малость. Это моя младшая, Нюрка. Одиннадцатый год пошёл. А матушка хворая. И вот что я подумал, Егорка. Дом у меня большой, места теперь много. Иди ко мне жить, пока сам чего не присмотришь. Платы не возьму. Ну разве что за еду. У нас несчастье, так что не обессудь. Что скажешь?
Егор посмотрел на Гузель, та молчала, не зная, как ответить. Тогда Егор со вздохом молвил:
– Если так, Герасим, то можно и пожить. Дело говоришь. Далеко твоя изба?
– Я ж речной кормщик, Егорка. Стало быть, и изба моя рядом. Пошли, хватит сидеть без дела. Мать ждёт, наверное.
Через пять минут вошли в просторную избу. На печке лежала старуха, немощная и почти безмолвная. Лишь промямлила тихо:
– Вернулся наконец-то, солнышко моё! Дождалась-таки! Подойди, гляну на тебя.
Скоро Герасим отвёл молодёжь в крохотную пристройку, заметив грустно:
– Старший тут жил с женой. Детишек не успели нажить. Вот, располагайтесь. Вынесите всё, протрусите и стелитесь. Бог вам в помощь. На ужин позовём.
Герасим ушёл, его шаги затихли, и лишь звуки беготни Нюрки и бряканье посуды говорили о том, что в избе теплится жизнь.
