— Ну, хорошо, можете им сказать прямо: война будет по-прежнему справедливой и законной, так как границы Румынии не являются границами, где кончается фашизм. Ведь эта война ведется не против народа или не ради удовольствия видеть, как под бомбами горит Бухарест или Берлин, а против политического кошмара. Из освободительной войны Советского Союза она превратится в освободительную войну всех угнетенных фашизмом народов. Более того, я осмелюсь добавить, что сама Германия, немецкий народ будут освобождены из-под ига собственного фашизма. Примирение или компромисс неприемлемы. Фашизм должен быть уничтожен там, где он зародился. Такая война может быть только справедливой и законной!
— Но Румыния? — не унимался Андроне. — Румыния разделит ту же самую судьбу?
— Румыния… — задумчиво произнес комиссар. — Мы же говорили о необходимости разграничить Румынию на тех, кто руководит ею теперь, и на народ. Румынский фашизм, Антонеску и его коалиция — да, они разделят ту же судьбу.
— Война все-таки пройдет через нас? — настаивал Андроне.
— Бесспорно, пройдет, В таких ситуациях не делается акробатических прыжков. Все зависит от целого ряда вещей — превратится ли Румыния в театр войны или нет. Предполагаю, что именно этот вопрос волнует ваших коллег! — И Молдовяну снова слегка иронически улыбнулся. — Видите ли, в таких делах сразу не разберешься. От Антонеску Румынии не приходится ждать спасения. Одним словом, он постарается подвести ее к краю пропасти, превратить в театр войны. Но посмотрим, что думает народ в этом отношении. Я полагаю, что, особенно в такой час, он не станет придерживаться решений Антонеску и предложит свое решение проблемы. Об этом мы в прошлый раз говорили. Вы, надеюсь, помните.
— Да! — мрачно пробормотал Андроне. — Но я еще одного не понимаю.
— Все те же опасения ваших коллег?
— Вот именно.
— Слушаю вас.
— Что будет с Румынией после окончания войны? Какую форму управления ей навяжут?
Молдовяну рассмеялся. Засмеялись и другие старые антифашисты. Этот вопрос был ясен им как день.
— А зачем навязывать? — удивился комиссар. — И кто станет навязывать?
— Люди говорят.
— А вы им ответьте, что Советскому Союзу не свойственно вмешательство в дела других стран. Каждый народ поступает по своему разумению.
— А все-таки вы как думаете?
— Эх, господин Андроне, я же не пророк! Сам народ решит, что делать. Кто будет расплачиваться за все страдания, кто будет залечивать раны? Вот что беспокоит ваших коллег. Ну хорошо, дай бог нам вернуться живыми и здоровыми с войны, вот тогда мы и скажем свое слово.
На мгновение Андроне охватил панический страх:
— Вернуться с войны?
— А как вы думали? Мы, скрестив руки на груди, будем смотреть, как другие проливают кровь за нашу свободу? Господин Андроне, антифашизм не означает простого сентиментального утверждения своей позиция под прикрытием безопасности. Он означает активное присутствие на общем фронте, с полным сознанием того, что в случае необходимости вы готовы отдать жизнь ради этого дела… Или вы боитесь стрелять из винтовки по фашизму, господин Андроне?
— О нет! — воскликнул, словно вдруг очнувшись, Андроне. — Я не боюсь.
А в душе у Молдовяну что-то дрогнуло при мысли, не совершил ли он ошибку. «Почему я избегаю прямо говорить о коммунизме? — подумал он. — Особенно когда Андроне утверждает, что он выражает беспокойство тех, кто живет в казармах. Ведь таким образом я не рассею их страх перед коммунизмом. Они не станут спокойнее спать. Я понимаю, что не должен дать Голеску и ослепленным им людям оружие, которым они меня же поразят. «Я же говорил! — заявит Голеску. — Хотят принести в Румынию коммунизм!» Так что не остается ничего иного, как объяснить с самого начала, что дела Румынии не решаются антифашистским движением в лагере военнопленных, что, в конце концов, коммунизм никуда не приходит на штыках. Да, я согласен с этим! Но ты боишься сказать правду о себе, о целях твоей партии на будущее. Э, парень, этого допускать ты не имеешь права! В самом деле, на данном этапе Коммунистическая партия Румынии старается организовать широкий демократический фронт с целью немедленного уничтожения фашизма! А завтра или, точнее, после заключения мира твоя партия продолжит борьбу за цели, от которых она не отказывалась и никогда не откажется! Тогда зачем же ты прячешься за слова, почему не откроешь людям окно в будущее? Люди будут знать, что будущее принесет с собой огромные перемены на земле. И если кому-либо окажется под силу понять теперь их смысл и содержание, то это не имеет значения! Да, так и следует им говорить! — решил он. — Только так!»
В этот момент зазвонил телефон. Молдовяну поднял трубку:
— Да! Слушаю!
Лицо его оживилось, на нем появилось удивление. Морщинки расправились, глаза засветились, улыбка стала еще шире. Он кончил разговор, осторожно положил трубку на рычаг, немного подождал, опустив голову, словно стараясь глазами что-то найти на полу, потом поднял голову и произнес с некоторой торжественностью:
