— Господа! Сообщаю вам долгожданную весть. Армия фон Паулюса капитулировала. В Сталинграде тишина! Прошу вас разойтись по казармам и рассказать людям, что означает этот поворот в дальнейшем ходе войны. Германия поставлена перед лицом неминуемой катастрофы. Фронт поворачивается на запад…
В комнате остался только Штефан Корбу, чуть странный, безразличный, словно бы его не касалось все то, что происходит в мире. Прежний интерес к дискуссии, свидетелем которой он только что был, исчез. Им вновь овладела прежняя тоска.
— А! — увидел его комиссар. — Что же вы хотели мне сказать?
— Переведите меня в другой лагерь. В Оранки, Монастырку, в Красноводск, в Караганду… Куда угодно, только не оставаться здесь!
— Да что с вами? Вы в своем уме? Вы воображаете, что я располагаю вашей судьбой по своему усмотрению. Почему?
Ему захотелось крикнуть в лицо Молдовяну:
— Потому что я люблю вашу жену! Потому что любовь эта гложет меня! Потому что не могу больше переносить того, что у вас есть все, а у меня ничего! — И он, разумеется, без сожаления сказал бы все это, если бы не появление взволнованного доктора Анкуце.
— «Штабисты» объявили голодную забастовку в знак траура в связи с капитуляцией в Сталинграде.
Комиссар мрачно посмотрел на Корбу:
— И вы хотели бежать в другой лагерь! Теперь понимаете, почему этого не следует делать?
Перед румынской казармой прямо на снегу стояли котлы с едой. Комиссар, Корбу и Анкуце остановились. Доктор заметил:
— Все еще не прикасались к еде. Ситуация не изменилась.
Штефан Корбу нагнулся, чтобы приподнять деревянную крышку одного из котлов. Наружу вырвался горячий пар, сильный запах консервированной рыбы.
— Еще можно есть. Не остыло.
Комиссар, нахмурив брови, посмотрел на котлы. Обошел их и вдруг остановился:
— Внесите, пожалуйста, в казарму!
В этот момент из здания для политических комиссаров появился Деринг. Взволнованный, он направился к немецкой казарме. Увидев недоуменный взгляд румынского комиссара, Деринг объяснил:
— Люди Риде объявили голодную забастовку!
Потом, отозвав его в сторону, Деринг сообщил, что ему удалось узнать, как было организовано сотрудничество между двумя фашистскими группами.
Молдовяну вошел в казарму. Большая часть военнопленных кончала обед и теперь с напряженным любопытством ожидала, что будет дальше. Молдовяну направился к комнате, которую занимали «штабисты», и остановился в дверях. Его встретила мрачная напряженная тишина. После того как Голеску удалось призвать к порядку нежелавших подчиниться его внезапно принятому решению, волнения среди «штабистов» несколько улеглись. Одни лежали неподвижно на койках, устремив взгляд в потолок, другие сидели, словно застывшие изваяния, глядя куда-то в пустоту.
И все-таки кто-то не выдержал и жалким голосом произнес:
— Какое мне дело до несчастья под Сталинградом? Мне есть хочется…
Молдовяну испытующим взглядом обвел верхние и нижние ярусы коек. Он увидел суковатую палку Голеску, сидящего прислонившись щекой к одному из столбов, и пошел сразу туда. С подушек в его сторону поднялись головы, глаза пленных жадно следили за каждым его движением. Как ни старался комиссар сдержать раздражение, оно все равно проявилось в напряженности походки, в неподвижности бледного лица. Трудно было предположить, что задумал комиссар. Вот почему напряжение людей росло с каждым его шагом.
Он остановился, и его голос с потрясающей отчетливостью прозвучал в тишине под сводчатым потолком казармы:
— Зачем вы это сделали, господин полковник?
Голеску не ожидал столь прямого и открытого выпада. Развитие событий ему представлялось в несколько ином виде. Голеску резко поднял голову, всем своим видом показывая, что готов принять вызов. Но по дрожанию подбородка и расширенным зрачкам было видно, что он не владеет собою.
— Не понимаю, что вы хотите этим сказать.
— Нет, вы прекрасно понимаете, — возразил комиссар. — Все, что сегодня здесь происходит, обязано вашей инициативе.
— Слишком много чести для меня, господин комиссар. Вы мне приписываете роль, к которой я никогда не стремился.
— Я вам докажу не только то, что вы стремились к ней, но и то, что вы изо всех сил играете ее.
— Многое можно приписать человеку.
— Но это не выдумка, а очевидная правда.
— Сведения, которые обо мне вы получаете от антифашистов?
— Которые дают люди из вашего окружения.
Руки Голеску еще сильнее сжались вокруг столба, взгляд его потух. Ему показалось, что земля ускользает из-под ног. Кто бы это мог быть: Балтазар-старший или Харитон, Новак или Ротару, священник Георгиан или сын полковника Балтазара, фон Риде или его собственный приемный сын — Сильвиу Андроне? А может быть, комиссар специально испытывает его, припирает к стенке, чтобы узнать правду от него самого?
— Зачем вы это сделали, господин полковник? — повторил Молдовяну тем же спокойным, ровным голосом.
— Ничего я не делал, — невнятно, весь сжавшись, ответил тот. — Вы нападаете на меня, а я ничего не сделал.
— Тогда, видно, я ошибся в отношении…
— Вы ошиблись!
