Среди новых гостей из-под Сталинграда было огромное число раненых и больных. Опять те же самые тифозные, больные дизентерией, контуженые, изувеченные, обмороженные, инвалиды, для спасения которых весь госпиталь был снова поставлен на ноги. Но каждый раз, когда на кладбище трогалась телега с каким-нибудь несчастным, одни после проявленного любопытства снова возвращались к своему постоянному равнодушию, другие — к затаенной ненависти, питающей организм, как железа внутренней секреции.
Как вдруг, словно гром среди ясного неба, по лагерю прокатилась тревожная весть. Ее принес капитан Новак. Он ежедневно посещал госпиталь, стараясь постепенно завоевать дружбу Штефана Корбу. Он еще не решался поделиться со Штефаном своими горькими мыслями, которые столько времени мучили его, и предлагал беседы на тему, например, о женах и любимых, оставшихся в Румынии, надеясь тем самым приучить Корбу к своим планам и сделать своим союзником.
Но в тот день Корбу, казалось, был не в своей тарелке.
— Нет у меня времени, господин Новак! — отнекивался он. — Оставьте меня в покое!
Неожиданно вокруг них возникла тревожная суета. Доктора и сестры побежали в кабинет, больные заворочались в постелях, заходили по коридорам, из палаты в палату, шепотом передавая что-то непонятное, у всех на устах было имя Иоаны Молдовяну.
— Что с врачом? — в недоумении спросил Новак.
Корбу мрачно посмотрел на него, словно перед ним был неопределенный предмет, и глухо ответил изменившимся голосом:
— Заболела тифом…
Все собрались в кабинете, словно на академический конклав, предназначенный для раскрытия тайны жизни и смерти. В такой ситуации каждому следовало бы быть суровым, сосредоточенным, глубокомыслящим чудотворцем. Каждое молчание их должно было предвещать чудо, а каждое их слово — подтверждать его.
К несчастью, медики выглядели совсем по-другому. Они стояли угрюмые, хмурые, панически растерянные, почти окончательно сбитые с толку. Перед каким-нибудь другим больным у них нашлись бы силы делать замечания, смягчить возможные страхи и реагировать на происшедшее с медицинской доблестью и оперативностью, достойными их. Но перед Иоаной они окончательно растерялись. Вероятно, неожиданная ее болезнь заставила их испугаться и за свою жизнь. Тот факт, что их пригласили вырвать жену комиссара из лап смерти, напугал их настолько, что они даже не могли оценить всю реальность этого положения.
А Иоана лежала на топчане для осмотра, тело ее передергивали судороги, началась страшная лихорадка, голова бессильно откинулась в сторону. В бессознательном состоянии она все порывалась куда-то бежать, и лишь отсутствие сил не позволяло ей сделать это.
Штефан Корбу с ужасом смотрел на нее. Ее судороги отдавались в нем физической болью. В отчаянии он закричал оцепеневшим докторам:
— Да ради бога, сделайте что-нибудь! Спасите ее от смерти! Спасите, как она спасала других! Неужели ничего нельзя сделать? Именно ее вы не в состоянии спасти?
Сестра Фатима принесла ампулу, наполнила шприц и положила на край стола. Потом взяла руку Иоаны, перетянула выше локтя резиновым жгутом и стала ждать. Но у доктора Хараламба дрожали руки. Анкуце был подавлен. Ульман суетился, прикладывал руки к вискам. Михай Тот, похоже, считал эту затею бесполезной. Только финн Юсита взял себя в руки и решил сделать укол.
Наступило нервное ожидание. На эту сыворотку возлагались особые надежды, словно в ней были сосредоточены все рациональные и иррациональные решения для спасения Иоаны.
Наталья Ивановна, упав на колени, в оцепенении обхватила ноги Иоаны и беззвучно рыдала. Но чуда не произошло, больная продолжала гореть и стонать. Не замечаемый никем Штефан Корбу сидел, сжавшись, на полу около двери. Он не мог оторвать глаз от Иоаны, столь близкой и все же недоступной. Ему хотелось видеть ее живой, хотя где-то в душе он и считал ее потерянной. Он невольно прислушивался к голосам время от времени оправдывающихся врачей, слова которых только подчеркивали приговор:
— Не существует естественного иммунитета!
— Ей сделали профилактическую прививку, как и нам всем!
— Но эта прививка не дает абсолютного иммунитета.
— К несчастью, тифозное состояние усугублено дифтерийной ангиной.
— Комиссар знает?
— Я ему сказал. Он пошел вызвать по телефону машину.
— Да, надо немедленно везти ее в Горький!
— Мы сделали все, что в человеческих силах.
— Но еще есть надежда…
Корбу вздрогнул. Он одним взглядом окинул всех и мысленно закричал: «Какая? Скажите! В чем эта надежда состоит?»
— Было бы неплохо, если бы мы ошиблись в отношении дифтерийной ангины, — сказал Ульман. — Тогда она легче перенесла бы заболевание и…
Штефан Корбу уцепился за этот призрачный аргумент, как потерпевший кораблекрушение во время бури хватается за соломинку:
