— Вы как-то изменились за последнее время, — Молдовяну уловил вкрадчивый из-под бровей взгляд, который Андроне бросил в его сторону, но спокойно продолжал: — Да! Раньше вы были более уравновешенным, лучше владели собой и хорошо обдумывали каждое свое действие.
— А теперь разве я не думаю?
— По заявлению, которое вы сделали, я не сказал бы.
— И что, я теперь не владею собою?
— Вы торопливы, раздражительны, у вас нет перспективы. С моей стороны было бы несправедливо утверждать, что вы недостаточно основательно усвоили теоретический материал из прочитанных книг.
— Что же, разве я и теперь не усваиваю его?
— Возможно! Однако выводы, к которым вы приходите, меня беспокоят. — Комиссар положил ему на колени руки и посмотрел прямо в глаза. — Скажите мне, но искренне: уж не вы ли та самая первая жертва психоза, созданного слухами?
Лицо Андроне внезапно побледнело.
«Ага! — воскликнул про себя Штефан Корбу. — Нащупал!»
— Господин комиссар… — невнятно пробормотал Андроне, — как вы могли себе такое представить?
— Я ничего себе не представлял. Я только спрашиваю.
— Однако в вашем тоне звучит и обвинение.
— Хотите сказать, что я ошибаюсь?
— Да, вы ошибаетесь! — И он стал со странной горячностью говорить гневные слова, так что его едва было можно понимать. — Я категорически против того, кто осмелился бы обвинить меня в чем-либо подобном. Я ни на мгновение не поверил слухам, распространяемым реакцией. Напротив, я приложил все усилия к тому, чтобы рассеять их. У меня есть свидетели, готовые в любое время…
На лице Молдовяну появилась печальная улыбка.
«Черт возьми! — подумал Штефан Корбу. — Он более проницателен, чем я представлял себе!»
Комиссар слегка сжал рукой колено Андроне и почти равнодушным, без всякого подъема голосом сказал:
— Господи, да вас никто ни в чем не обвиняет! Зачем такие заявления?
— Я не хочу, чтоб вы меняли обо мне свое мнение!
— Отлично! Я обещаю вам его не менять. С одним условием.
— С каким?
— Устраните последнее сомнение.
Люди слушали и молчали. Никто не вмешивался, поскольку все знали, что никто, кроме Молдовяну, не сможет более авторитетно довести дело до конца.
— Мне показалось, — проговорил комиссар, не спуская с него глаз, — что наше движение вас отягощает и вы ищете предлог, чтобы эффектно из него выйти. — Андроне хотел было вскочить со стула, но его удержал Молдовяну. — Вы ожидали, — продолжал он, — что движение антифашистов расколется, поскольку я не согласен с предлагаемыми вами мерами, и люди выйдут из движения одновременно с вами? Прошу вас, отвечайте: этого вы ожидали? В этом заключалась ваша цель?
— Господин комиссар! — воскликнул испуганно Андроне. — Как вам это могло прийти в голову?
— Следовательно, в этом отношении я ошибаюсь, да?
— Да! Уверяю вас, ошибаетесь!. Что я стал бы делать вне движения? Что случилось бы со мною, если бы я перестал верить в движение? Нет, прошу вас, не думайте обо мне так.
Голос его звучал взволнованно и искренне. Комиссар поднялся.
— Тогда убедите Голеску, что у него нет причины бояться за свою жизнь. Я знаю, что он ждет этого ответа. От вас ждет его.
При этих словах комиссара рот Андроне перекосился, а сам он весь как-то сгорбился, словно от удара грома.
— Вернее сказать, — продолжал комиссар, — абсолютно необходимо, чтобы именно вы принесли ему эту весть. Хотя бы только с той целью, чтобы он не почувствовал к вам отвращения после того, как узнает, что именно вы выступали здесь против него. А он, я убежден, узнает об этом. Вот так все и станет на свои места, господин Андроне! Не вы оказались жертвой слухов, распространяемых реакцией. У меня нет сомнений в отношении вас, а Голеску и его окружение могут спать спокойно… Разве это не момент для нашего примирения?
Но Штефан Корбу, как и Сильвиу Андроне, а с ними и все остальные почувствовали в словах комиссара оттенок презрения. Стало ясно, что за его словами скрывается нечто большее, чем то, что он говорит. Разговор с Андроне явился своеобразным свидетельством того, что Молдовяну способен отличить в каждом из присутствующих правду от лжи. Но сможет ли Молдовяну сделать это, когда люди преподнесут эту ложь в золотой оболочке? Что он знает о каждом из них в отдельности, если многие тщательно скрывают свое прошлое? Какие слова могли бы выразить различие между ними, если преданность к движению определяется словами, а они одни и те же для всех? Было бы, разумеется, идеально подвергнуть людей проверке на оселке жизни и смерти. Но такое в лагерных условиях исключалось. Тогда как установить, кто честен, а кто нет?
«Вот, например, — размышлял в это время Штефан Корбу, — что можно сказать об Андроне и Харитоне? Если правда, что Андроне стало страшно и он захотел во что бы то ни стало бежать из рядов антифашистов, чего же здесь надо Харитону? Ведь известно, они спят рядом и делятся между собой всем, что у них на душе. Чем можно объяснить их присутствие здесь после того, что произошло у них, например, с доктором Анкуце?»
Андроне сидел, опустив голову, казалось, он был подавлен и взволнован.
