— Да нет, нет! — упрямо твердил Голеску, — Не поймают вас. У них теперь своих дел по горло, будут они обращать внимание на каких-то бродяг, которые свернули голову цыпленку.
— Ох, не о том вы говорите!
— О том, о том! По мне — что цыпленок, что человек. Все равно доберетесь до наших… А день какой назначили?
— Ждем благоприятного расположения звезд! — засмеялся Новак, рассчитывая, что шутка разрядит суровость полковника. — Я хочу сказать, что все зависит от многих факторов…
— Понимаю! — перебил его Голеску. — Очень хорошо понимаю!
Голос его обрел металлическую твердость, непреклонность, неожиданную резкость. Удивленный переменой его тона, Новак повернулся к нему всем телом, желая найти на его ставшем теперь каменным лице с глубоко обозначавшимися морщинами причины этой суровости. Но на смуглой физиономии ничего нельзя было прочесть. Взгляд Голеску остановился на густой листве деревьев, колючей проволоке и высокой каменной стене. Казалось, он уже видел силуэты трех беглецов, изо всех сил торопящихся к линии фронта.
Он со скрытой суровой болью процедил сквозь зубы:
— Значит, аргонавты готовы начать свое путешествие?
— Готовы! — тихо проговорил Новак, полагая, что такое подтверждение будет приятно полковнику. — Вопрос нескольких дней.
— Это все, что вы могли надумать в связи с бегством?
Новак хмуро посмотрел на него, не улавливая скрытого смысла вопроса. Не понимая, в чем дело, он заговорил какими-то отрывочными фразами!
— Так… может быть, Балтазар… Он руководитель группы…
Голеску медленно повернулся и остановился. Он взял капитана за отвороты френча и, основательно встряхнув, впился в него глазами:
— Что ты мне морочишь голову своим Балтазаром? Ты думаешь, я не знаю, чего стоит этот Балтазар? Бандит с большой дороги, вроде своего отца, салонный болтун, авантюрист безродный… Я с тобой говорю…
— Господин полковник! — пропищал окончательно сбитый с толку Новак.
— Чего там «господин полковник». Я на тебя возложил все надежды. Ты же капитан, офицер генштаба, кавалер ордена «Михая Храброго». Ты же был здесь моей правой рукой. Будь уверен, если бы я был на обеих ногах, я пошел бы вместе с вами. Ты идешь туда от моего имени, идешь посланником всех добропорядочных румын лагеря, а не из-за одержимой любви к какой-то потаскухе. Тебя что, с русского масла к бабам потянуло? Пойди в баню, прими холодный душ, если… Да как же ты смеешь идти туда с пустыми руками?
— Господин полковник, что вы хотите этим сказать?
— Я хочу сказать, что, если не выполнишь задание, которое я тебе даю, ты никуда из лагеря не пойдешь, я заставлю тебя накинуть на себя петлю.
— Но ради бога, объясните, в чем дело?!
На лице Новака выступили капельки пота. Голеску отпустил его ворот, продолжая пальцами держаться за пуговицу френча. Стало темнеть, появилась вечерняя дымка. В тени берез легла прохлада, все располагало к дружеской беседе. Рядом по боковой аллее прошел какой-то поздний любитель прогулок. Голеску проводил его взглядом, пока тот не вышел из парка. Теперь он сделался спокойнее, слова его звучали четко и ясно, словно ему приходилось отдавать приказ перед боем:
— Ты понесешь с собой список всех пленных Березовки: румын, немцев, венгров, итальянцев. С пометкой «антифашист» — все те, кто крутился вокруг комиссаров, и с пометкой «патриот» — все те, кто противостоит коммунистам. Румыния, Гитлер, Муссолини и Хорти должны знать, что в лагерях началась борьба, но не против многоуважаемых русских, а — страшнее того — между собой, брата с братом! Особенно в такой ситуации, когда колонны «тигров» обязательно прокатятся через вас и вы в одно прекрасное утро окажетесь свободными, — в такой момент, я считаю, вы должны собрать необходимые географические данные о расположении лагеря в Березовке. Зачем? А для того, чтобы в случае фронтального удара мы не стали целью для бомбардировщиков. Было бы здорово, если бы вы лично возвратились с ними на танках и показали им дорогу… В меру возможного мы оказались бы спасенными прежде, чем с нами разделались бы русские или отправили бы нас бог весть куда. Скажи там, кто такой полковник Щербану Голеску среди румын, Вальтер фон Риде среди немцев. Зашей эти бумаги под подкладку и все, что узнаешь от меня, храни в голове. Я не смогу проконтролировать выполнение этой задачи до конца, но за ее успех ты отвечаешь перед румынским, немецким, итальянским и венгерским народами… Теперь понял?
Новак слушал его, не смея шевельнуться. Если бы сзади послышался треск ветки, его нервы восприняли бы это как удар хлыста. Загипнотизированный испытующим взглядом Голеску, он был способен пролепетать лишь одно:
— А если?..
— Я знаю, о чем ты думаешь, — грубо возразил Голеску. — В этом случае порви бумагу на мелкие кусочки и проглоти, как святое причастие. И молчи как могила. Все что хочешь заявляй, только ни слова обо мне. Меня убьют, тебя убьют! Будешь молчать — ты спасен… На папироску!
