Они закурили. Но Голеску тут же схватил Новака за руку и прижался к нему с таким чувством, которое по меньшей мере показалось бы странным после той грубой бесцеремонности, с которой он только что отдавал приказания:
— Не сердись на меня, парень!
Для Новака этого было достаточно, чтобы взволнованно произнести:
— Господин полковник…
Но Голеску еще сильнее сжал руку, заставляя его замолчать:
— Мне хочется объяснить свой гнев. Ты бежишь отсюда и будешь спасен. Я же остаюсь здесь, и дьявол его знает, что случится со мною. Половину своего времени я живу надеждами, другую половину — в страхе. Я просыпаюсь глубокой ночью в мокрой рубашке с ощущением того, что кто-то бродит вокруг, чтобы задушить меня. И все кажется, что там, в тени, против меня замышляется что-то страшное, будто придут когда-нибудь ночью, поднимут меня с койки и уведут не знаю куда, привяжут к дереву и расстреляют. Добрая твоя душа, ты понимаешь, что мне страшно? Мне страшно! — повторил он еще взволнованнее. — Мне страшно, Новак!
Голос его звучал приглушенно, сдавленно. Капитан слушал его, и ему самому казалось, что тот же страх овладевает им и незаметно просачивается в его душу.
А Голеску все продолжал:
— Если у меня была хотя бы уверенность, что лагерь поднимется, чтобы вырвать меня из когтей русских! Если бы я по крайней мере мог верить в то, что самые близкие люди попытаются защитить меня своей грудью. Но я хорошо знаю, что ни один не двинет и пальцем, никто не возмутится, никто не станет жертвовать своей шкурой ради меня. Вспомни, когда я предложил отметить трауром несчастье под Сталинградом, когда комиссар хотел узнать, кто еще присоединится к моей идее, все молчали, словно их дьявол околдовал. И не успел он закончить свое приглашение к столу, как они толпой налетели на котлы с едой. Вот и теперь, когда положение изменилось в нашу пользу, когда все надут, что вот-вот послышатся разрывы бомб на ближайших холмах, приди мне в голову мысль крикнуть им: «Ломай ворота, бей часовых, сотрем в порошок господ антифашистов!» — ты думаешь, хоть один пошел бы за мной? Вот поэтому я и спрашиваю тебя, ты понимаешь, как я одинок здесь, как одинок?!
Сетования Голеску не были резкими. Напротив, отчаяние сделало его спокойным, искренним и глубоким. Человек в самом деле терзался, но так, что мог привести в трепет любого собеседника. Еще никогда Новаку не приходилось видеть Голеску таким. Волнение Голеску показывало, что где-то в основе своей его убеждения были поколеблены. О том, что у Голеску мог быть свой душевный мир обыкновенного человека, Новак никогда не думал. Он хотел было уйти под предлогом, что парк не самое подходящее место для таких разговоров. Всюду — за деревьями, в темноте — могли оказаться глаза и уши, которые могли бы обвинить его в соучастии с Голеску. У Новака самого душа в пятки ушла, и его меньше всего интересовало, что случилось с Голеску и почему тому стало страшно.
Но полковник и не думал его отпускать, так как еще не освободился от собственных терзаний. И он продолжал говорить с той же горечью и униженностью:
— На кого мне опереться? На Харитона? Харитон ждет не дождется отплатить мне за тот маскарад, который я разыграл, когда он убежал из госпиталя. На Ротару? Ты же сам слышал, как он клял меня с каждым встречным-поперечным за забастовку, и видел, как он после карантина стал увиваться за комиссаром. На Ботеза? Однажды я понадеялся на него, но с некоторых пор Анкуце перехватил его у меня, и теперь мы враги. На моих «штабистов»? Но сколько бы я ни думал, что знаю их как свои пять пальцев, каждый из них продолжает оставаться для меня загадкой. И не удивляйся, если завтра-послезавтра они скопом перейдут на сторону комиссара… Что меня связывает с этими людьми, с основной массой офицерства, что связывает? Лишь одно — я единственный буфер между ними и Молдовяну! И они рады, что в этом смысле я избавляю их от каких бы то ни было осложнений. Голеску кладет свою голову на плаху, а не они! Голеску борется со всеми невзгодами, а не они! Голеску грозит опасность, а им нет! Их единственная позиция — молчание. Приходит комиссар со своим докладом, они его слушают с тем же смирением, что и священника Георгиана во время церковной службы, и молчат. Появятся доктор Анкуце или Иоаким, плеснут им слегка в мозги антифашистской отравы, а они даже по отношению к ним безразличны и молчат. Более того, господин Паладе раздает им книги, они их берут, читают до одурения, клянут их про себя, но опять молчат. Что, разве они не станут подписывать листовки, обращения или откажутся выступить по радио? Черта с два! И это не исключено! Разве знаешь, что там зреет у комиссара с Девяткиным и у Влайку в Москве? А откуда знать, какой сюрприз преподнесут эти мои «штабисты» за ночь? Вот так-то, как кукушка, один от зари до зари с треклятыми вопросами и сомнениями. Новак, ты в самом деле веришь, что наши выиграют битву под Курском?
Новак резко вырвал свою руку из руки полковника и очумело посмотрел ему в глаза.
— А как же не верить? Что вы хотите этим сказать?
