— Что все это фантазия, обман… Что контрнаступление — чистейшая выдумка… Даже во сне, мол, нельзя организовать и развернуть его в объявленных масштабах, ведь всего только неделя…
— Ничего! — к удивлению Андроне, равнодушно улыбнулся комиссар. — Этого и следовало ожидать.
— Как, и вы не вернетесь!
— Нет!
— И как же быть?
— Оставьте их вариться в собственном соку.
— Дайте мне тогда хотя бы контраргумент, который мог бы послужить мне точкой опоры! — настаивал Андроне.
— Нет его у меня. Все имеется в вечернем сообщении.
— Хорошо, но…
— А если вам нужны иные точки опоры, поищите их в самом себе… А теперь извините! Меня ждут другие дела…
Но Андроне не сдавался. Его не смутили ни слова комиссара, ни резкое окончание их беседы. Он счел ее как знак примирения. Овладев собой, он с едва заметными просительными интонациями произнес:
— Вы обещали вывести меня как-нибудь из лагеря.
— Я не забыл. Но мне кажется, что сегодня у вас есть дела.
— Значит, в следующий раз?
— В другой раз с большим удовольствием.
— Но мне хотелось бы с вами поговорить, — не отставал Андроне. — У меня такое впечатление, что…
— Хорошо, хорошо! После полудня я в вашем распоряжении.
В караульном помещении комиссар подписал бумагу, где было написано, что он берет на себя ответственность за троих пленных. Но когда дежурный офицер протянул ему наган, Молдовяну почувствовал себя неловко.
— Ничего не поделаешь, — сказал он, — закон есть закон! А вы пока еще пленные.
— М-да! — неопределенно промычал Иоаким. — Надо пройти и через это.
Они шли по главной улице, а комиссар все еще держал револьвер в руке и с отвращением смотрел на него. Трое офицеров шли рядом с ним в ногу, хмуро и мрачно глядя на него, испытывая ощущение страшного унижения. Эта маленькая вещица из стали с черным глянцевитым отливом неотвязно притягивала взгляд, способствуя отчужденности и ненужной униженности.
— Отлично! — вдруг решительно произнес комиссар. — Я сделаю самую невероятную вещь, за которую даже дежурный офицер имел бы право наказать меня. — Он вытащил барабан, полный патронов, и протянул его Анкуце, а наган сунул в карман. — Чтобы не было никаких осложнений! — заключил Молдовяну. — Таким образом, единственно возможный между нами случай недоверия ликвидирован… Довольны?
Они вышли из села, перешли по мостику речушку и пошли по тропинке. По ту и другую сторону под утренним ветром колыхались волны пшеницы. Жатва была в самом разгаре; было видно, что из-за отсутствия ушедших на фронт мужчин женщинам и детям колхоза не справиться с необъятным полем. Правда, где-то далеко послышался глухой рокот нескольких комбайнов, а поле, куда ни посмотри, пестрело от косынок. Вся деревня от мала до велика вышла на работу.
Анкуце, Паладе и Иоаким после работы в лесу еще никогда так не ощущали полноту свободы. Их восторг, который они теперь переживали, был вполне понятен. Иоаким собирал маки, Анкуце что-то насвистывал, а Паладе жевал пшеничные зерна. Все трое были настолько ошеломлены этой встречей со свободой, что невольно остановились, услышав вдруг слова комиссара:
— Не нравится мне этот человек! Не нравится, и все тут!
Запоздалое возмущение комиссара ошеломило всех. Паладе перестал просеивать зерна, профессор стоял в растерянности, зажав губами цветок мака.
— О ком вы говорите? — недовольно спросил Анкуце.
— Об Андроне! Он у меня как гвоздь в голове после того разговора. На какое-то время вроде забыл о нем, тут ни с того ни с сего он сам появился, и вот я не могу от него отделаться… Как это называется, профессор?
— Думаю, напрасно вы обращаете на него внимание, — примирительно проговорил Иоаким.
— Нет! — упрямо возразил комиссар. — Я ему уделяю столько внимания, сколько он заслуживает. Этот человек мне не понравился с того самого дня, когда он явился ко мне и выложил все свое прошлое, словно вытряхнул ко мне на стол мешок со старым барахлом. Все, о чем он рассказывал, подозрительно и вызывает раздражение. Я себя спрашивал, как я смог вытерпеть, слушая его почти два часа.
— Людей надо воспринимать такими, какие они есть, — заявил Анкуце.
— К несчастью! Даже в рентгеновских лучах не видно ни кристальной души человека, ни пятен на его сознании. А Паладе, которого я просил поинтересоваться жизнью Андроне, не собрал ничего порочащего.
— В здешней ситуации, — перебил в свою очередь Иоаким, — трудно узнать что-либо из прошлого пленных.
— Хотя особенно теперь мне необходимо было бы знать правду о каждом, — продолжал Молдовяну.
— Тогда как же мы будем отличать людей друг от друга? — недовольно спросил Паладе.
— Не остается ничего другого, как отличать по тем заявлениям, которые они делают: согласен идти с нами или не согласен.
— В этом случае слова могут покрыть любое преступление.
— Этого же боюсь и я.
— Тогда как же быть нам? Я хочу сказать, как быть с каждым, кто участвует в антифашистском движении?
