Между тем мастер на разного рода идеи полковник Голеску открыл для себя, что он может победоносно выйти из этого сомнительного дела. Содержание обвинительной речи и аргументы защиты не оспоришь. В любое время он готов был поклясться, что приговор звучал именно так, как его произнес председатель. С Новаком и Балтазаром-младшим они расстались перед зданием трибунала. Он попрощался с ними за руку, пожелал благополучно перенести плен там, куда их повезут. У него не было сомнений, что люди спасены. Русские в таких делах не играли в прятки. Балтазар-младший будет мечтать о своем на берегах Каспия до конца войны, а Новак продолжит вырезать женщин и святых из костей в Караганде. Так или иначе, они рады, что в их жизни произошли изменения. Решение трибунала придало новый смысл их жизни, и они с нетерпением ожидали, когда их посадят в поезд и отправят каждого своей дорогой. Странно, что Новак не сделал ни малейшего намека Голеску относительно списка, который полковник составил, а Балтазар с прежним цинизмом сказал своему отцу, в то время когда тот обнимал его:
— Прощай, старина! Научись хорошо готовить русскую кашу, после войны по праздникам у нас будет только каша!
Вот так обстояли дела. С точки зрения прошедшего процесса, как и следовало ожидать, русские выиграли очень много в привлечении симпатии пленных.
Но кто запретит Голеску исказить правду? Балтазар и Новак больше никогда не появятся в Березовке. Кто запретит ему заявить, что они были убиты, что приговор о помиловании не что иное, как пыль, брошенная в глаза простаков, а Штефан Корбу не разделил их судьбу только для того, чтобы сбить с толку общественное мнение? Следует все время дискредитировать русских, подавлять антифашистское движение. Авторитет комиссара необходимо свести до нуля. Как раз только потому, что фронт откатывается на запад и завтра-послезавтра русские пушки станут бить по воротам Румынии! По крайней мере здесь, в Березовке, выиграть битву, чтобы в пленных и дальше укреплялась смертельная ненависть к Советам. В лагере, где заклокочет страх, беспокойство, неистовая злоба, подозрительность, не найдется места для идей комиссара.
Что будет завтра? Посмотрим! Может быть, фон Риде и не такой уж сумасшедший, если надеется на появление страшного, всеуничтожающего оружия, которое человек просто не в состоянии себе представить, но о котором Гитлер думает уже сейчас, готовит его на своих секретных заводах и не поколеблется применить в подходящий момент против врага на всех фронтах.
И тогда?
Возбуждение Голеску достигло наивысшей точки, он чуть было не закричал: «Всех вас уничтожим! От вас останется лишь одна пыль!» — но удержался, продолжая, к удивлению остальных, улыбаться.
— Чему улыбаетесь, господин полковник? — спросил заинтригованный поведением Голеску Молдовяну. — Полагаете, что ваше призвание более почетно, чем призвание шеф-повара?
Казалось, Голеску не особенно обеспокоило замечание комиссара, и сквозь смех он подыскивал подходящее объяснение:
— Но я не над этим смеюсь! Я думаю о бедняге Новаке. Теперь ему нужно будет выпрашивать у карагандинского повара кости верблюда. Вы представьте себе, какие фигурки женщин и святых может он сделать из бедренной кости верблюда?
Впервые с тех пор, как Молдовяну узнал о нем, как началась между ними борьба и ему пришлось вытерпеть от Голеску много неприятностей, не смея нанести ответный сокрушающий удар, который следовало бы нанести (и он непременно нанесет его, но позже), Молдовяну почувствовал необходимость наконец унизить Голеску, поставить его в те рамки, которым он на самом деле соответствовал.
Голеску насмехался бы над Новаком, даже если бы тот был мертв. Или этот человек упрямо старается быть плохим из-за каприза, не имея другого духовного удовлетворения, или все в нем прогнило и озлобилось. Как же относиться к нему?
— Господин Голеску, как вы можете быть таким жестоким?
Голеску изобразил величайшее удивление и спросил с самым невинным видом:
— Почему вы так говорите, господин комиссар?
— В сущности, — уточнил Молдовяну, — вся эта история с фигурками женщин и святых лишь простая человеческая слабость, такая же, как и у каждого из нас. Может быть, она вам кажется странной. Но зачем же вы бьете по тем, кто отсутствует?
— Я ему сказал бы то же самое, если бы он был здесь! — упрямо возразил Голеску.
— Сомневаюсь. Так как в этом случае… — Молдовяну колебался, стоит ли довести мысль до конца, и это вызвало у Голеску неожиданный шок. Лицо полковника резко потемнело, взгляд сделался невероятно сосредоточенным.
— Что же в этом случае было бы? — поинтересовался встревоженный Голеску.
