— Чтобы убедить вас, что я честный человек! — ответил единым духом Андроне. — Чтобы вы доверяли мне. Если вы меня пошлете на съезд, я буду делать все, как вы скажете, не предам истинных целей движения…
«Этот тип или сумасшедший, или самый что ни на есть мерзавец!» — подумал комиссар.
— Хорошо, господин Андроне! — произнес он, помолчав. — Я с удовлетворением воспринял ваше заявление. Если на сегодняшнем собрании вы будете предложены в качестве делегата и члены антифашистского движения проголосуют за вас, я не буду иметь ничего против!
Андроне было достаточно одного мгновения, чтобы понять, что под официальной любезностью комиссара кроется горькая ирония. Но он был слишком взволнован и уверен в успехе, чтобы терять время, размышляя над скрытым значением слов. Он надеялся на закулисную игру во время собрания, не зря же он провел целую ночь в поисках своих сторонников. Он не сомневался, что наберет достаточно голосов, чтобы обеспечить себе участие на съезде.
Чтобы быть справедливым, скажем сразу, что Сильвиу Андроне и не думал служить Голеску. В нем зрели другие планы, и он не обманывал комиссара. Он мечтал сыграть на съезде иную роль и подготовить себе трамплин для новых прыжков. Ему как воздух необходимо было стать командиром любого подразделения, как бы велико или мало оно ни было.
Так что Сильвиу Андроне было чему радоваться. По крайней мере в данный момент.
Он ничего не мог сделать. Чувство страшной опустошенности подавило его. Все мучения от провала замысла, казалось, превратились в мучительную, всеобъемлющую раковую опухоль, лишающую жизненных соков.
Однако он нашел в себе силы принять участие во всех почестях, с которыми провожали делегатов к главным воротам. Андроне и стоящий позади него Харитон почти демонстративно заняли место в самой гуще антифашистов, которые, прощаясь с делегатами, толпились вокруг них, желая успеха на съезде.
Вопреки чувству унижения, испытываемому им, он смог проявить энтузиазм и добродушие. Более того, дрожащим голосом, выражавшим состояние глубокой взволнованности, он приговаривал:
— Ну что из того, если не повезло мне попасть на съезд! Ничего! Будьте твердыми, ребята, никаких уступок! Вот так-то! Счастливого пути!
Но как только делегаты скрылись за воротами, лицо его сделалось белым как мел, и он почувствовал, как растет в нем прежняя ярость. Андроне ненавидел делегатов так, что даже самой их смерти было мало, чтобы утолить его желание мести. В своем разъяренном воображении он уже видел, как поезда, везущие делегатов в Москву, сходят с рельсов, машины на ее улицах попадают в катастрофу, а сам съезд так и не может состояться. В конце концов, разве такое не может случиться? Что сделать, чтобы съезд в самом деле не состоялся?
Андроне схватил Харитона и потянул его за собой в парк. Он не мог вынести тех мучений, которым сам себя подвергал, тех черных мыслей, которые грызли его изнутри. Если у него не было бы кого-нибудь из верных людей, с кем он мог бы поделиться и кто мог бы понять его, разделить его ненависть, он закричал бы тогда во весь голос так, чтобы его услышал весь лагерь, или бросился бы очертя голову к стоящему на стене часовому.
Но сознание неожиданно прояснилось, он пришел в себя и понял, какая опасность грозит ему. Любое разоблачение на людях — это конец. Ситуацию следует оценивать спокойно и ясно, так как последний шанс все равно в его руках, независимо от того, присутствует он на съезде или нет, независимо от тех обязанностей, которые ему поручат выполнять в будущей воинской части. То, чего он не смог добиться здесь среди какой-то сотни антифашистов, он реализует завтра на фронте с несколькими тысячами солдат и офицеров — добровольцев.
Эти мысли вывели его из состояния остолбенения, он взглянул на стены, выйдя за которые ему предстояло поставить свою последнюю карту. Это будет триумфом, который навсегда запишет его имя в скрижали истории страны как ее спасителя. Женщины в исступлении будут валяться у его ног. Румыния просто не будет знать, какие только придумать удовольствия в честь своего нового идола, легендарного героя.
Андроне повернулся к Харитону и мягко спросил с едва заметной улыбкой:
— Ты веришь в их съезд?
— Естественно, верю! — ответил, не колеблясь, майор.
— Значит, не думаешь, что это просто спектакль?
— Полагаю, что нет.
— И тебя вдохновляют их планы?
— Просто я по горло сыт лагерем.
— Ага! — воскликнул Андроне.
— А что, тебе понравилось бы сидеть здесь всю свою жизнь?
— Разумеется, нет.
— Кажется, ты все-таки удивлен.
— Твоей искренностью.
— А для чего мне обманывать именно тебя?
— Да мало ли… А как ты думаешь, — продолжал Андроне, — солдаты согласятся следовать за офицерами после того, как те на Дону или в Сталинграде хотели, чтобы война поскорее закончилась?
— Вспомни письмо, которое нам читал Влайку. Это ли не доказательство?
— Хорошо! — согласился Андроне, твердо следуя своим мыслям. — Но веришь ли ты, что русские настолько наивны, что могут дать пленным оружие в руки?
Вопрос, действительно, казался серьезным.
