Следовательно, прежде чем Андроне окончательно присоединится к тем или другим, он будет вынужден разделить судьбу клана, в котором он живет, — будет брошен вместе со всеми «штабистами» в одну клетку с солдатами. С того момента, когда Штефан Корбу принес это известие, Андроне сидел как на углях. Он вспомнил, что как-то еще в начале года, гуляя по двору лагеря со священником Георгианом, сказал ему, что мечтает создать конспиративную группу, которая взяла бы в свои руки все политические дела пленных румын. За свою нерешительность он должен теперь расплачиваться ценою свободы. Андроне очень внимательно слушал Голеску, надеясь в его словах найти более соблазнительный смысл и наметки путей более верного выхода из своего безвестного положения, чем это могло предоставить ему антифашистское движение. Но Голеску предлагал «штабистам» создать чрезвычайный военный трибунал, предназначенный судить и осуждать антифашистов на смерть. Это было столь же опасным делом, как и переселение в солдатский лагерь. Интуиция Сильвиу Андроне оказалась чрезвычайно чуткой. Реакция Андроне была неприязненной:
— Господин полковник, я вынужден вам заявить, что не могу согласиться с вашим предложением.
Он прилагал все усилия, чтобы сохранить спокойствие, но движения его были нервными и беспорядочными. Он чувствовал угнетающее молчание и ощущал на себе сверлящие взгляды окружающих его перепуганных людей. Особенно явственно он чувствовал со спины суровый взгляд полковника Голеску. В ногах появилась свинцовая усталость, сердце забилось неровно и быстро, вся кровь прилила к голове. Ему показалось, что принятое им сейчас решение в конечном итоге приведет его к полному краху.
Священник Георгиан, перелезая через койки, подошел из глубины комнаты, недоуменно взял его за руку:
— Что с тобой, сын мой? Ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь?
Майор Харитон тоже пробурчал что-то невнятное, будучи не в состоянии понять поступок Андроне, особенно если совершался этот поступок без предварительной договоренности. Только что Андроне сам отказал майору в праве избавиться от тирании Голеску, хотя причин для освобождения у майора было немало.
Андроне резко воспротивился попыткам остановить его, истерично закричав:
— Оставьте меня в покое! Это мое дело!
Он стоял лицом к лицу с Голеску, набросив шинель на плечи, так как у него уже не было сил надеть ее как следует. Одной рукой он мял шапку, другой стягивал ремни ранца, в который были запиханы его нехитрые пожитки.
— Ну и?! — сдержанно преградил ему путь полковник.
Было трудно выдержать его острый взгляд, проникающий в самые заветные глубины человеческой души. Тем более что в нем самом таился инстинктивный страх, что он сам, по своей воле, идет на смерть.
— Это все, — сумел он прошептать. — Ухожу!
— Вы убеждены, что все обдумали?
— Я в полном уме. И если хотите знать правду, я все обдумал давно.
— А со мной вы посоветовались?
— Я не знал, что обязан консультироваться с вами по проблемам своей собственной жизни.
Он обошел Голеску, но тот схватил его за воротник шинели.
— Младший лейтенант Андроне! — В голосе полковника послышались нотки просьбы и обиды. — Мы потеряли Зайню, доктора Хараламба. Может быть, потеряем еще людей. Но почему мы теряем именно вас?
— Потому что я считаю себя свободным человеком и имею право сам выбирать себе дорогу.
— Попирая воинскую дисциплину, воспитание, которое всегда делало вам честь?
— Пустые слова, господин полковник!
— Так знайте, что я буду ненавидеть вас больше, чем других. Я уничтожу вас с такой беспощадностью, которую никто от меня еще не испытывал.
— А я не боюсь этого.
— Не думайте, что трибунал, о котором вы слышали, будет фикцией, а приговоры — простыми иллюзиями.
— Огородное пугало это, господин полковник! Не верю в ваши бредни. Германия проиграла войну. Будущее за антифашистами. Счастлив тот, кто поймет это сейчас!
— Значит, по конкретным соображениям переходите к ним?
— Прошу вас, не оскорбляйте меня. Мое сознание освободилось от всякой чепухи прошлого.
По губам полковника скользнула хитрая улыбка:
— Даже если это прошлое такое, как у вас?
Невероятно, но Андроне не колеблясь ответил:
— Как бы вы ни были информированы о моем прошлом, вам не дано право меня обвинять в нем. Комиссар всегда говорил, что каждый из нас может революционизировать свое сознание в условиях непосредственного контакта с советской действительностью. А почему бы вам не допустить, что это мог бы сделать и я?
Десятки офицеров, повернув головы, смотрели в их сторону. Вокруг них образовалась небольшая толпа усталых, мрачных людей, молча наблюдающих, как рушится единство румынских пленных. Андроне смутил лишь раздавшийся за спиной голос Харитона:
— Врет он! Я его хорошо знаю! Клянусь, врет!
Но на лице Андроне не дрогнул ни один мускул. Он лишь медленно повернулся и холодно произнес:
— Господин майор, не пытайся бросить камень в меня, он может отскочить в твою сторону.
И вновь, чтобы снять вину с себя, боясь, что Андроне в самом деле расскажет о том, чего не следует, Харитон растерянно воздел руки вверх и отошел, продолжая бормотать:
