— Не знаю! Никто не знает! Факт тем более убедителен, что это было не в их банный день. И если он все-таки пошел туда, значит, у него были веские на то причины. И раз так случилось, то что же там могло произойти? Что так сильно подействовало на него?
— Это ваши вопросы или комиссара?
— Его и медиков, которые немедленно бросились к генералу, чтобы привести его в чувство.
Взгляд Девяткина скользил от одного предмета к другому, словно отыскивая точку опоры. Лицо его посуровело, кулак единственной руки непроизвольно сжимался и разжимался, что свидетельствовало о сильном волнении. Он резко поднялся:
— Могу я его видеть?
— Разумеется! Перед тем как встретить вас, я была в изоляторе. Мы с доктором Анкуце определили, какое лечение следует срочно предпринять, и я спустилась сюда, чтобы подождать вас.
Девяткин взял свою шапку с тахты и направился к двери. Остановился, повернул голову к Иоане:
— На втором этаже?
— Да! Около изолятора Марене.
— Кажется, там спали санитары ночной смены.
— Это была единственная возможность обеспечить ему необходимый покой, Федор Павлович!
Начальник лагеря недоверчиво покачал головой и открыл дверь.
— Но будет ли ему там спокойно, вот вопрос!
— Что касается нас…
— Не о вас идет речь, Ивана Петровна! Я думаю о странных делах, происходящих в последнее время в лагере. Они ускользают от меня. Санитары бегут из госпиталя, оставляя тебя на произвол судьбы перед несчастьем, а ты не можешь принять никаких мер против них. Лесорубы ни с того ни с сего за одну ночь принимают решение не выходить в лес, я, видишь ли, должен целую ночь искать других, чтобы им же обеспечить на другой день тепло и питание, а закон не допускает их наказания. Теперь генерал Кондейеску бродит по лагерю, хотя категорически запрещено переходить из одной казармы в другую, и именно в тот момент, когда он собирался вступить в антифашистское движение, кто-то наносит ему удар прямо в сердце. Этот случай мне кажется очень странным. Я думаю, после того как ему станет лучше, вывезти его из лагеря и поместить в обыкновенный дом, чтобы дать ему хоть какое-то ощущение свободы. Этот человек мне пришелся по душе сразу же, как только я его увидел и узнал о его позиции во время окружения румын в излучине Дона. Комиссар рассказывал вам, какой этот человек — Кондейеску?
— Рассказывал.
Перед изолятором они встретили доктора Анкуце, который в этот момент выходил от больного. Девяткин пожал ему руку.
— Рад вас видеть, доктор! Почти три недели прошло, как мы виделись в последний раз.
— Дела, господин полковник.
— Да, это верно… Как думаете, он вне опасности?
— Опасность все еще витает над ним, господин полковник.
— Осторожничаете, а?
— Я врач, господин полковник! Сердце было, есть и всегда будет самым нежным органом человеческого организма, даже когда речь идет о здоровом человеке. А тут организм генерала Кондейеску…
— Измотан войной?
— Войной и сюрпризами после нее.
— Вы имеете в виду случившееся в бане?
— Все, что за последнее время свалилось на его голову. Не знаю, говорила вам госпожа Иоана, но на завтрашний вечер назначено общее собрание румын. Генерал Кондейеску должен был подтвердить свое присоединение к антифашистскому движению.
— И полагаете, что между тем и другим существует какая-либо связь?
— У меня есть все основания думать так.
— Вы устали?
— Нет.
— Тогда прошу вас, подождите меня. Мне хотелось бы поговорить с вами.
Они не вошли в комнату, а только чуть приоткрыли дверь, чтобы краем глаза взглянуть на лежащего там человека. В изоляторе горел только ночничок, поставленный на тумбочку, и кровать оставалась в тени. Это придавало лицу генерала невероятно грустный и усталый вид. Глаза, устремленные в потолок, чуть блестели.
Девяткин решил не беспокоить его. Он поймал себя на мысли, что человек этот был когда-то его врагом. Командовал армией, которая более одного года вела с ними во время отступления от Прута до самого Дона смертельную игру. Может быть, под Одессой они стояли лицом к лицу, отдавая приказы на уничтожение друг друга. Судьба вновь их поставила лицом к лицу, но уже в ином качестве. Один — хозяин положения, другой — на госпитальной койке в состоянии летаргии.
— Не дай бог быть побежденным! — проговорил сквозь сжатые губы начальник лагеря.
Но в мыслях Девяткин был далек от сострадания, скорее, он глубоко понимал крах, унижение и деградацию, к которым приводит людей война.
Губы Кондейеску едва шевелились, вероятно, ему хотелось кому-то в чем-то признаться, позвать кого-то. Взволнованный Девяткин осторожно подошел, молча наклонился. Его светлая улыбка и сверкающие глаза, полные теплоты, казалось, ласково говорили: «Выздоравливайте! Не поддавайтесь смерти!»
Луна поднялась на середину небосклона. Свет ее стал ярким, настолько четким в высоком небе без единого облачка и настолько серебряно-синим, что можно было различить в простирающейся степной дали каждый сугроб и даже белые ветки одиноких деревьев.
