Кстати, у Павла Сергеевича завтра день рождения, — напомнил Барсуков.
— Нужно дать телеграмму, — встрепенулся Ельцин. Затем, обведя всех присутствующих взглядом, добавил: — А лучше подарок ему сделать. Пусть Пал Палыч организует от моего имени, а вы завтра полетите и поздравите его, — и указал пальцем на Барсукова и Сосковца.
Оба переглянулись, а их жены чуть не выронили бокалы. Новогоднее настроение, и так не очень праздничное, было окончательно испорчено. Доволен остался лишь сам президент: надо же, как здорово он придумал, такой сюрприз министру обороны преподнести в день рождения!
Страна встречала Новый год, а на улицах Грозного гибли солдаты и офицеры российской армии. Полторы тысячи душ встретились с вечностью.
В это же время в семьях офицеров и солдат провозглашали госты за скорейшее возвращение их домой, и никто еще не мог предположить, что эта ночь разделит их на жен и вдов, на тех, кого через два месяца ожидает счастливая встреча с мужьями и отцами, и тех, чьи дома навсегда опустеют, куда уже постучалась беда…
Позже в репертуаре ансамбля «Голубые береты» появилась песня об этой новогодней ночи:
Первого января 1995 года в своем вагоне в Моздоке Павел Сергеевич Грачев отмечал день рождения. Захмелевший, он сидел в компании Ерина, Егорова, Степашина и своего помощника Лапшова, который был распорядителем стола, суетливо давал указания что-то принести или отнести. Егоров красивым баритоном напевал казачью песню:
Остальные вразнобой пытались поддержать, но потом замолчали. Один лишь Степашин красиво и умело подпевал Егорову.
— Тебе, Серега, надо было идти не в пожарники, а в какой-нибудь ансамбль, — похвалил он Степашина. — Сейчас, глядишь, пел бы где-нибудь в хоре Александрова.
— Спасибо, — замешкавшись, поблагодарил Егорова Степашин. — Мне жена однажды то же самое сказала.
— Ничего приедешь с победой, споешь, она тебя расцелует и приголубит.
— К вам гости, — доложил адъютант.
В вагон ввалились Барсуков и Сосковец. За ними втащили ящики со спиртным и провизией. Все вскочили из-за стола навстречу гостям, начали обниматься. Первым подошел Павел Сергеевич: он, действительно, не ожидал такого подарка. Последним подошел Степашин. Он крепко расцеловал Сосковца. Но Сосковец отпрянул от него, он не любил, когда мужчины лезли целоваться.
— Ты мне, Сергей, чуть губу не прокусил, — с нарочитой грубостью, сказал он. — Ну, что обо мне теперь подумают?
Степашин начал виновато оправдываться:
— Одичали мы на войне, совсем одичали.
Грачев с ухмылкой глянул на Степашина, а Егоров засмеялся:
— Приказываю: командирам всех подразделений усилить наблюдение за подходами к своим позициям, распорядился генерал. — Усилить охрану штаба. — И, обернувшись к Кузнецову, добавил. — Соедини меня с Кириченко.
— Василий Федосеевич, на тебя вся надежда, — сказал он, когда начальник артиллерии взял трубку. — Наша судьба в твоих руках. Будешь получать координаты и бей. Снарядов не жалей.
— Есть, товарищ генерал, — ответил Кириченко.
Вскоре боевики начали интенсивный обстрел больничного комплекса. Но Рохлин, предвидя это, перенес штаб в глубину своих боевых порядков, на консервный завод. В больничном комплексе остался передовой командный пункт.
После артподготовки, боевики под руководством Хамзоева, Радуева и Басаева начали атаку на больничный комплекс. Но артиллеристы Кириченко встречали их шквальным огнем. В огненном аду оказались не только боевики, но и корпуса больницы. Это был уже не вечер 31-го декабря, и здесь дудаевцы впервые столкнулись со столь мощным и яростным сопротивлением. Вскоре все строения больницы были разрушены. Подвал, где находился передовой командный пункт корпуса, обогревался теплом горящего здания. Артиллеристы Кириченко, получая команды, открывали огонь мгновенно, через двадцать — тридцать секунд. Били по тем координатам, которые им передавали. Это была филигранная, профессиональная работа артиллерии.
К вечеру первого января батальоны десантников из сто шестой и семьдесят шестой дивизий вновь овладели железнодорожным вокзалом и организовали его оборону. С этого времени вокзал окончательно перешел под контроль федеральных войск.
