Отряд спецназначения сорок пятого полка в количестве двухсот тридцати человек во главе с полковником Павлом Поповских на грузовиках был отправлен на подмогу Рохлину. Но на узких заваленных битым стеклом улицах попал под интенсивный огонь и вынужден был вернуться обратно. Заместитель Квашнина по объединенной группировке накинулся на Поповских.
— Я доложу Грачеву, что вы струсили. Вот что, мы вас сейчас посадим в вертолеты и десантируем на стадион в центре Грозного.
Но вертолетчики, выслушав предложение, отказались участвовать в подобной авантюре.
— Да нас как куриц вместе с десантом расстреляют с земли, — сказали они.
Тогда Поповских нашел БТРы, посадил на них своих спецназовцев и окольными улицами пробился к консервному заводу.
— Товарищ генерал, отряд специального назначения сорок пятого полка ВДВ прибыл в ваше распоряжение, — доложил он Рохлину. — Командир отряда — полковник Поповских.
— Здравия желаю, полковник, — поздоровавшись за руку, приветствовал его Рохлин. — Вот тебе первое задание. Видишь ту «свечку»? — генерал показал на высотное здание Института нефти и газа. — Возьмем ее — будем’господствовать над городом. Проведите разведку и доложите план операции.
После обильного с выпивкой праздничного обеда, проводив гостей, Павел Сергеевич уединился. Гнетущее чувство не покидало его. К этому времени он знал все, что произошло в Грозном. Знал о гибели майкопской бригады, о сожженных танках, о тысяче погибших солдат. Грачев наливал себе водку как лекарство, пил не закусывая. В голове крутилась забытая песня, которую пел когда-то Высоцкий:
Павел Сергеевич тяжело вздохнул. Был он небрит, рубашка наполовину расстегнута. Жизнь полководца чем-то похожа на жизнь боксера. Побеждаешь, все крутятся вокруг тебя, заглядывают в глаза, восхваляют. Но стоит пропустить удар и оказаться на полу, то в лучшем случае встретишь сочувствующий взгляд.
Неожиданно постучали, и в дверях появился дежурный генерал. Лицо у него было осмысленным и деловым.
— Ну, что там еще? — обреченно оглянулся министр.
— Корпусу генерала Рохлина удалось закрепиться в Грозном, — бодро доложил дежурный. — Лев Яковлевич успешно отбивает все атаки. Потери корпуса за два дня — двенадцать человек убитых, пятьдесят восемь раненых.
В глазах Грачева вспыхнули искорки жизни. Он встал, застегнул рубашку:
— Это что-то значит! Генерал, если ты меня быстро введешь в нормальное состояние, получишь орден. Срочно соедините меня с президентом!
Генерал покосился на кучу пустых бутылок из-под водки и дал распоряжение связать Грачева с Москвой.
С первого января Борис Николаевич Ельцин находился в прострации. Он никого не принимал, ни о чем не мог думать, в душе была полная опустошенность. Жизнь казалось ему законченной и потерявшей смысл. Такое с похмелья бывало с ним и раньше. Например, когда он при Горбачеве падал в грязь с моста. Были и другие моменты, когда он хотел, запершись в бане, покончить с собой. Выручал Коржаков, находил нужное слово. Но тогда Ельцин не был президентом. Тут же к прежним ощущениям добавилось чувство позора. Хотелось быть одному, но и одиночество не спасало, он не находил себе места. Как могло случиться, что он, привыкший всегда выходить победителем из всех схваток, он, которому удалось разрушить тоталитаризм в России, сокрушить компартию, установить дружеские контакты с президентом США и другими руководителями крупных европейских держав, ныне получил такой удар?! Да от кого? От каких-то бандитов! Фраза, произнесенная президентом в 91-м году: «Берите суверенитета, сколько хотите», сегодня бумерангом ударила по всей стране и по нему самому.
Борис Николаевич не любил нецензурных слов, и сам не матерился. Но сейчас ему хотелось выразиться самым не изящным образом.
