Кутасов с Омелиным поняли, что дело сделано. На следующее утро армия Пугачёва выступила к Москве.
— Нельзя. Никак нельзя-с. Они вчерась водочки перекушали изрядно-с, а теперь почивать изволят-с.
Под эти слова князь Потёмкин проснулся. Он накануне, действительно, злоупотребил крепким спиртным и нынче поутру чувствовал себя не лучшим образом. И слово-то какое подлец-лакей выбрал мерзкое «изрядно-с». Не слово — патока. Но кто это требует его, да ещё так рано поутру? Надо подниматься.
Князь дёрнул за шнурок и сладкий лакей, имени которого Потёмкин никак запомнить не мог, мгновенно образовался на пороге.
— Чего изволите-с, ваша светлость?
— Корня моего, — ответил Потёмкин, — умываться и мундир. — Потом подумал и спросил: — Кто там?
— Его высокопревосходительство Никита Иванович Панин, — был ответ.
— Тогда статское платье.
Почёсывая длинные волосы и хрустя горькой редькой — своим излюбленным корнем — Потёмкин проследовал вслед за лакеем в туалетную комнату, а уже спустя десяток минут из покоев в приёмную вышел самый настоящий russische FЭrst. В статском платье с золотым шитьём, при цивильных орденах и шпаге, в белоснежном парике, со слегка припудренным лицом, чтобы скрыть мёртвый глаз — память о давней схватке с братьями Орловыми. Кивнул графу Панину, дожидавшемуся его пробуждения. В руках граф, выглядевший ничуть не менее эффектно — тоже ведь царедворец не последнего порядка и высший чиновник по Табели о рангах — держал увесистую папку, украшенную двуглавым орлом.
— Что это у тебя, граф? — спросил у него Потёмкин после положенных приветствий и пожеланий.
— Доклад государыне, — ответил тот, намеренно умолчав о содержании.
— И о чём же? — Князь пребывал в скверном настроении и не был настроен на придворные политесы.
— О положении дел во внутренних губерниях.
— О маркизе Пугачёве, что ли? — без особой надобности уточнил Потёмкин.
— Именно, — кивнул Панин, — а равно и мои предложения по этому поводу.
— За брата просить станешь, — вздохнул Потёмкин. — А я то при чём?
— Без вашей, светлейший князь, поддержки не смею нести сей доклад государыне.
— И что ж ты там такое написал-то, граф, что государыне отнести боишься? — усмехнулся Потёмкин.
— Михельсон разбит у Казани, — слова Панина падали, словно камни или комья земли на гроб, — Пугачёв скорым маршем движется на Москву.
— Что значит, разбит? — опешил Потёмкин. — Этого быть не может.
— Отчего же, известия проверенные, — он протянул князю папку, — ознакомьтесь.
— Граф, граф, — Потёмкин без сил опустился в кресло с резными ручками, жестом отстранив папку, — что же нам делать с твоим докладом. За такие вести можно и места при дворе лишиться.
— Но они не терпят отлагательств, князь, — настаивал Панин. — Щербатову Первопрестольной не удержать, а с потерей её всё обернётся весьма и весьма…
— Вот именно, что весьма и весьма, — невежливо перебил его Потёмкин, — а как же иначе-то, граф, только что весьма и, непременно, весьма.
— Здесь, — Панин похлопал по папке, — не только сообщение о разгроме Михельсона, но и доклад о положении в армии и губерниях, занятых пугачёвцами, а также непосредственно к ним прилегающих.
— И каково оно? — поинтересовался Потёмкин, без особой надежды в голосе.
— Неутешительные, — ответил Панин, — вы лучше ознакомьтесь, князь, прежде чем я сей доклад государыне понесу.
— Садись уже, — кивнул ему Потёмкин, понимая, что от этой не слишком приятной необходимости ему не отвертеться, и принял из рук графа папку с гербом.
Читал он долго. Очень долго. Иногда по нескольку раз просматривая один и тот же лист. Часто откладывал иные, чтобы изучить отдельно. Вещи, о которых писал в своём докладе граф Панин, были ужасны, фатальны, кошмарны. В общем, как правильно сказал Панин «весьма и весьма». Сложив листы в начальном порядке, Потёмкин вернул папку графу, после чего наугад нащупал серебряный колокольчик и несколько раз звякнул им.
Лакей нарисовался мгновенно. В руках он держал поднос с чаркой водки и несколькими корнями горькой редьки. От водки князь решительно отказался, а вот редьку забрал и отослал лакея.
— Корню моего будешь? — спросил у Панина, а когда тот покачал головой, тут же захрустел ею. — А зря. Исключительно полезный корешок. О твоём докладе сказать можно только одно. Нельзя таких вещей государыне говорить, но и не говорить, тоже нельзя. Если Пугачёв возьмёт Москву, он сможет говорить о себе, как о правителе хорошего куска Империи. Можно сказать, он рассечёт всю страну нашу надвое.
