— Он уже это сделал, — мрачно сказал Панин. — Урал и Поволжские губернии уже, можно сказать, не наши. Малороссия, подбиваемая крайне недовольными политикой государыни запорожцами, поднимается и готова примкнуть к чудом воскресшему царю, а так оно и будет, если возьмёт Москву. Ведь именно Первопрестольную многие считают настоящей столицей Империи, а не наш, «господский», Петербург. Про Дон, откуда этот маркиз Пугачёв родом, я вообще молчу, нет смысла упоминать.
— Погодить ещё немного надо, — покивал Потёмкин, догрызая последнюю редьку. — Пускай государыню иные-всякие помучают, просьбами да петициями, а после и мы с тобой, граф, придём. С нашими вестями.
Спустя полчаса, когда Потёмкин сгрыз ещё несколько редек, а после потребовал мороженного, от которого Панин отказываться не стал, они направились в Большой дворец. Парки и фонтаны Петергофа не радовали обоих. Князь Потёмкин отмахивался ото всех просителей, что тут же атаковали его, стоило только им с графом выйти на улицу. И уже спустя несколько минут по всему Петергофу полетел слух: «Светлейший не в духе». Все придворные от тафельдекера и кондитера до гофмейстера и обер-гофмаршала принялись гадать в чём же причина. Выводов было сделано множество, но ни один реальности не соответствовал.
С первого взгляда Потёмкин понял, что государыня не в духе и очень сильно не в духе. Первые же слова только уверили князя в этом.
— Чем ты обрадуешь меня, светлейший? — спросила она.
Не «милый друг» и даже не Григорий, а светлейший. И кто у неё сейчас фаворит? Надо припомнить, но припомнить не удавалось, потому Потёмкин обратился к императрице с такими словами:
— Не вели казнить, матушка. — Он низко склонил голову.
— Брось ты свою азиатчину, светлейший. — Чуткое ухо придворного мгновенно уловило малейшее изменение интонации голоса императрицы. — С чем вы с графом пожаловали ко мне?
— Со скверными вещами, матушка, — почти непритворно вздохнул Потёмкин. — Граф Панин доклад измыслил о положении дел в армии и в губерниях, охваченных восстанием, а также непосредственно к ним примыкающих.
— И что же это за вести, относительно marquis Pugachev? — заинтересовалась императрица.
— Дозволите зачитать доклад, государыня? — испросил разрешения граф Панин и, дождавшись кивка самодержицы, начал: — Ситуация в губерниях, где действует армия изменника и бунтовщика, Емельяна Пугачёва, а так же, непосредственно к ним прилегающих сложилась весьма и весьма угрожающая. Но более всего угрожающей представляется мне ситуация в армии. После разгрома корпуса премьер-майора Михельсона на реке Казанке, настроения в ней стоят пораженческие. Ряд подразделений, от взвода до роты, перешли на сторону восставших. Растёт дезертирство. Самым же страшным представляется мне масштаб воровства и количество фактов, о которых мне донесли верные агенты, продажи боеприпасов и оружия врагу.
Сержант Голов смотрел на каптенармуса и его команду. Человек — даже не так, человечек — этот, облачённый в мундир гарнизонного полка вызывал у сержанта особого отдела РККА только отвращение. Но с другими иметь дело не приходилось — работа такая у него на этой войне. Кажется, на музыке было особое слово для таких людишек, но этот язык давно и прочно был позабыт бывшим мазуриком. Начальник особого отдела умел выбивать из людей ненужные знания. Да и не было теперь никакого мазурика, а был сержант особого отдела РККА Голов. Отвлекшись от своих мыслей, он снова обратил внимание на каптенармуса.
— Ружья самые новые, — сладко растекался тот. — Только что присланы. Боеприпасы к ним. Как договаривались.
— Принимайте, — кивнул Голов своим людям. — А где сабли, что ты мне обещал?
— Ещё не прибыли, — ответил тот. — Но в следующую нашу встречу будут обязательно.
— Хорошо, — снова кивнул Голов, снимая с пояса кошель с золотыми рублями. Глаза каптенармуса загорелись. Однако Голов демонстративно развязал тесёмки кошелька и отсыпал несколько полновесных монет и сунул в карман. — За сабли получишь, когда я их увижу.
— Будут сабли, будут, — закивал каптенармус, как китайский болванчик, что еще, будучи мазуриком, Голов утащил из богатого дома в Казани.
— Вот когда будут, — усмехнулся сержант, — тогда и рубли будут. — И передал кошель каптенармусу.
— Кроме оружия и боеприпасов, — продолжал Панин, — предатели и златолюбцы поставляют врагу лошадей и даже орудия. Это почти невозможно себе представить, государыня, но агенты Тайной канцелярии перехватили большой обоз, направляющийся в сторону занятой Пугачёвым Казани. Этом обозе были пять тяжёлых пушек и десять лёгких, а также три воза с порохом и ядрами.
Башкиры бродили по табуну и лица их узкоглазые просто лучились радостью. Всадники, дети степей, всегда умели ценить хорошего коня. Голов этого не понимал.
— Ну как, товарищи? — спрашивал кавалерийский офицер, ведавший поставками коней в пикинерные полки. — Хороши мои лошадки?
Каскын Самаров, башкирский старшина, предводительствовавший степняками несколько раз коротко кивнул и сказал, страшно коверкая слова:
— Хороши, хороши. Очень хороши лошадки. Как раз для башкир. Подойдут.
