И уже безо всякого приказа рванули в атаку запорожцы. Промчавшись мимо пехоты, они налетели на спешно сбивающиеся в каре отрезанные из-за бегства товарищей батальоны. Теперь положение их оказалось совсем уж плачевным. С двух фасов – пугачёвцы в зелёных гимнастёрках, с двух других – сечевики в национальных рубахах и с чубами. Карабинеры же, что ещё недавно так лихо громили прорвавшихся рабоче-крестьян, рубились в тесноте, точно также окружённые врагом. Им на помощь пришли два оставшихся эскадрона Санкт-Петербургского карабинерного во главе с самим премьер-майором Михельсоном. Они врубились плотную массу запорожцев, те просто не успели развернуться фронтом к новому врагу из-за тесноты, слишком много их было. Вслед за карабинерами во фланг наседающим на отрезанную пехоту сечевикам и пешим пугачёвцам ударили сибирские драгуны. Всем полком. Бой закипел жестокий и кровавый. Казаки посыпались с сёдел в первые минуты, однако карабинеры и драгуны завязли в их рядах, началась рубка в страшной тесноте.
Кутасов смотрел не на поле боя. Его больше интересовал командир перебежчиков. Молодой человек в чине, если судить по возрасту и должности ротмистра или поручика с измождённым лицом иконописного аскета, изборождённым глубокими не по возрасту морщинами, длинными сальными волосами и густыми усами. В общем, не самый приятный тип. Ну да, с ним детей не крестить, а воевать. А этот перебежчик теперь привязан к ним самыми прочными узами – вероломством и предательством.
– Поручик Василий Самохин, – щёлкнул он каблуками, обращаясь непосредственно к Пугачёву, – прибыл под ваши знамёна, ваше императорское величество.
– Молодец, ротмистр, молодец, – покивал тот. – Ишь, расшумелся на весь свет. Но, что со всем своим эскадроном пришёл, молодец, хвалю. В бой нынче не пойдёте, мундиры на вас не те, что надо. Ещё с жёнкиными кавалерами попутают. Стойте покамест при мне.
– Будет исполнено, ваше императорское величество, – снова щёлкнул каблуками поручик и вскочил в седло. – Карабинеры, – обратился он к своим солдатам, – в две шеренги стройся.
Кутасов жестом подозвал к себе бывшего сержанта – теперь он никакого звания не носил, хотя в армии так и числился сержантом – Голова. Комбриг специально отослал Сластина, который оставил за себя не кого иного, как Голова.
– Значит так, сержант, – не громко сказал комбриг, – проверь мне этого поручика. Как следует, проверь. Подольше и поплотнее. И если будут хоть малейшие сомнения, доложишь сначала мне, а уже после разговора со мной – Сластину. Всё понял?
– Так точно, товарищ комбриг, – коротко и тихо ответил тот.
Кровавая пелена застила глаза. Я мог только слышать голоса, да и то словно через вату, как в Казани. Неужели опять контузия? Меня поддерживали с двух сторон, подпирая плечами. Голова болталась из стороны в стороны. И каждый раз под черепом как будто пороховое ядро взрывалось.
– В тыл его везите, – доносились до меня голоса. – Пашка, крепче держи его. За ремень, за ремень прихвати, чёрт безрукий!
Кажется, кричал вахмистр Обейко на моего друга поручика Озоровского. Мне было как-то смешно слышать, как унтер орёт, как сумасшедший, на обер-офицера. Хотя в бою бывает и не такое.
Ноги выворачивались из стремян, меня практически волочили на себе. И как они умудрялись и меня держать, и коня моего вести. Я бы, наверное, не справился. С этой мыслью я и отключился. Глаза я открыл уже в приснопамятной пролётке.
– Ах, сечевики, – качал головой Пугачёв, – ах сукины сыны. Никакой дисциплины. Бригадир, где твой главный особист или как его там, Сластин, в общем?
– За него сержант Голов, – ответил Кутасов, жестом снова подзывая своего протеже.
– Всего-то сержант? – удивился Пугачёв.
– Звание для виду, – объяснил Кутасов. – У них там, в особом отделе, свои игры.
– Понятно, – глубокомысленно кивнул Пугачёв, и сразу стало ясно, что ничего ему не понятно. – Так вот, сержант, ты разберись с запорожцами после боя, разрешаю повесить парочку казаков и кого-нибудь из есаулов, но только одного, не больше, понял. Это научит их дисциплине, – сложные слова ещё тяжеловато давались Пугачёву, но он уже не запинался на них. – Будут знать, что у нас и победителей судят, ежели надо. – Он обернулся к Омелину. – Ты мне вот что скажи, комиссар. Доколе ты будешь терпеть эту запорожскую вольницу. Тут им не Сечь, пора бы у форму примерить и к дисциплине приучить.
– Откладывали до битвы, – ответил тот. – Некогда было среди них дисциплину насаждать. Сечевиков так просто не поменять, их надо через колено ломать, а делать это до битвы я не счёл нужным.
– Правильно, – одобрил Пугачёв. – Вот особисты среди них работу свою проведут, а после и ты, со своим политотделом, подключайся. А пока, – он указал на одного из вестовых, – отправляйся к казакам левого фланга. Пускай поддержат сечевиков. А пехоту остатки юлаевцев прикроют.
Вестовой отдал честь и умчался.
