С прическами оказалось сложнее. Тетушка (она не была придворной дамой в полном смысле этого слова, то есть не обязана была неотлучно находиться при королеве, но в Версале, из-за дружбы с княгиней Ламбаль, наперсницей императрицы, все же бывала частенько) — так вот, тетушка клялась и божилась, что вовсе не сообщения из столицы, не письма посланников являются первейшей заботою каждого утра королевы, а туалет и прическа. Для нее творил великий куафер, великий художник причесок господин Леонар. Словно знатная особа, он ежедневно утром приезжал в карете шестерней из Парижа в Версаль, чтобы с помощью гребня, туалетной воды для волос и всевозможных помад испытать на королеве свое благородное, неистощимое на выдумки мастерство, — а значит, сделать эти модели целью всякой светской дамы. Ни Маше, ни Даниле и не снилось ничего подобного! Цветочная корзина на голове графини Строиловой, так поразившая воображение добродушного волочеса на постоялом дворе близ Санкт-Петербурга, была просто прическою деревенской простушки перед той парикмахерской феерией, которую узрел Данила, взятый однажды в Пале-Рояль! На головках знатных дам были возведены целые башни из волос, сложнейшие пейзажи, жанровые сценки, символические орнаменты. Наметанным глазом Данила разглядел, что прежде всего огромными шпильками и с помощью фиксирующих помад волосы вздымались все вверх, примерно раза в два выше, чем медвежья шапка прусского гренадера, и лишь в воздушном пространстве, в полутора локтях над уровнем глаз, начиналась собственно область творчества художника. Данила клялся и божился Глашеньке, что своими глазами видел даму, прическа коей была столь высока, что ей невозможно оказалось сидеть в карете. Она вынуждена была, приподняв юбки, стоять на коленях, чтобы не повредить драгоценное сооружение.
— Окстись, брехун! — сердито сказала Глашенька, но Маша не сомневалась, что Данила не врет: тетушка рассказывала, будто дверные проемы во дворце делались выше, чтобы дамам в парадных туалетах не приходилось часто нагибаться, и потолки театральных лож приподнимали… Данила, немыслимый фантазер, уже готов был моделировать из Машиных волос красочный и сложный мир: целые ландшафты и панорамы с плодовыми садами, домами, с волнующимся морем и кораблями на нем, но хозяйка его поклялась, что скорее обреет себя наголо, чем допустит сие, тем более что ходили слухи, будто прически через месяц-другой сделаются ниже и проще: возвышать голову будут страусовые перья. Прихоти капризной богини Моды были слишком безумны и несообразны, чтобы Маша решилась им служить… тем более что единственному человеку, чье мнение о ее внешности для нее что-то могло значить, мужу, и она сама, и ее прически были глубоко безразличны.
Если Маша и ожидала какого-то решающего разговора об их браке, то этого не произошло. Корф не то покорно, не то равнодушно принял ту ситуацию, которую с первой минуты утвердила сама Маша своим поведением с Николь: она — la baronne, ваше сиятельство, она — хозяйка дома, пусть даже ее супружество — это фактически vie a pàrt, жизнь врозь. Весьма обыкновенны были случаи, что неполадившие супруги разъезжались, предоставляя друг другу жить как угодно. Барон и баронесса Корф тоже предоставили друг другу жить как угодно, однако не разъезжались, и великодушие, или, если угодно, суетная забота о приличиях, простерлось у Корфа столь далеко, что он даже представил свою молодую жену на улице де Граммон, где в доме Леви размещалось русское консульство в Париже.
Князь Иван Сергеевич Барятинский был некогда флигель-адъютантом Петра III, а в царствование Екатерины II служил генерал-поручиком и вот уже восемь лет, с 1773 года, был посланником в Париже. Он поглядывал на Машу с холодноватым любопытством и, сказав ей несколько вежливо-безразличных фраз, отошел, однако весь вечер Маша изредка встречала его словно бы недоверчивый взгляд и так и не поняла, что же пришлось ему не по нраву: она сама — или то, что Корф вообще женился.
А жена Барятинского, княгиня Екатерина Петровна Голштейн-Бекская, дочь российского генерал-фельдмаршала и генерал-губернатора лифляндского и эстляндского князя Петра-Августа Голштейн-Бекского, была совсем другой. Эта величественная дама с внушительной прической и в роскошном бархатном «молдаване» цвета бордо — Маша знала, что сей покрой особенно любила государыня — показалась ей воплощением приветливости. Вдобавок Барятинской приходилось встречать при русском дворе и старого, и молодого князей Измайловых, знавала она и Елизавету Васильевну и живо интересовалась жизнью этой пылкой, яркой женщины. Маша чувствовала себя с княгиней Барятинской вполне спокойно и раскованно, до тех пор, пока сия экспансивная дама вдруг не воскликнула, с восхищением взглянув на свою новую знакомую:
