Той же ночью Кэсби пришел в хижину и предложил молодоженам отплыть на его шлюпе на остров Нью-Провиденс. Путь был свободен.
Бонни, вызывая у Анны отвращение, брюзжал;
— Нью-Провиденс! Это же собачья конура! Там никто не живет, кроме пиратов и преступников!
— Может, ты предпочтешь встретиться с солдатами короля? — спокойно спросила Анна.
Кон Кэсби натянуто улыбнулся и, прищурив глаза, повернулся к девушке:
— На Нью-Провиденс ты не найдешь солдат, девочка. А у твоего отца будет время, чтобы успокоиться и изъять ордер. Но, помните, это — приют отщепенцев! — Он пристально посмотрел на нее, более откровенно, чем за столом в доме отца, когда она была еще девочкой. Вдруг Анна поняла, что сейчас у нее нет выхода. Она упрямо сжала зубы и почувствовала, как будто какое-то безжалостное существо у нее внутри разжимает кулак и просовывает онемевшие пальцы в ее руки и ноги, разминая их.
— Что скажешь, девочка? Ты не боишься? — тихо спросил Кэсби, взглянув на Бонни, а потом опять на Анну.
Анна устала, она чувствовала себя постаревшей.
— Когда мы отправляемся?
Пират усмехнулся, его глаза светились в сумраке ночи:
— В полночь.
— Мы будем!
Когда взошла полная луна, Анна и Джеймс отправились в путь по давно знакомым тропинкам вдоль реки Купер. У Чарли Фофезерса было готово маленькое каноэ. Они молча плыли по темной воде, оставляя позади Чарльзтаун, его дома, плантации Гуз-Крик, бастионы — все, что Анна когда-то знала. Они плыли к волнорезу, где их ждал шлюп Кэсби. Как только Анна и Бонни ступили на борт, якорь был поднят, и судно взяло курс на Нью-Провиденс.
«Я наблюдал, как в море и мужчины, и женщины дают волю инстинкту флирта, потому что вода «смывает» чувство ответственности, и те, что на суше своей стойкостью и непоколебимостью напоминают дуб, в море ведут себя как плавающие водоросли».
У Адама должна быть Ева, чтобы было кого обвинять в своих ошибках и промахах.
В море Анна чувствовала себя, как младенец в чреве матери. Она наблюдала, как темнота проглатывает побережье и Чарльзтаун. Как только шлюп Кэсби оказался в открытом море, все запахи суши — спелых фруктов, болот, тухлой рыбы, просмоленного дерева, зеленых карликовых пальм — исчезли, и их сменил свежий резкий привкус соли и морских брызг. Истинный запах зелени, свежести, морской пены, запах, который можно почувствовать только в открытом море, пришел на смену теплым ароматам суши. Анне было весело оттого, что она сбежала от рыскающих огней города. Она успокоилась, подняла лицо к небу. Теперь ее занимали только миллионы сияющих звезд.
В ее изгнании море было главным и, по сути, единственным утешением. Она ушла с несколькими платьями из всего своего богатого гардероба, немногочисленными предметами туалета и кое-какими драгоценностями матери. Не было больше Анны Кормак, госпожи Кормак, первой красавицы Чарльзтауна, дочери Белфилда. Была только Анна Бонни, лишённая наследства и семьи. И все же она чувствовала не столько раскаяние, сколько облегчение и освобождение. Конечно, было бы неплохо иметь и состояние, и свободу, но если уж стоит выбор, то она предпочитает свободу. По крайней мере, сейчас. Кроме того, сердцем она чувствовала, что вызовет сострадание отца, если, когда будет готова к этому, возвратится домой одна, но только не под руку с Джеймсом Бонни. А сейчас она поплывет по течению, куда бы оно не вынесло.
