Его жена родилась на Дальнем Востоке. Отец Прасковьи был крупным золотопромышленником, владельцем нескольких заводов. В 1914 году Прасковья вышла замуж за человека, промышлявшего, как и ее отец, золотом, и через два года родилась у нее дочь Анна. Николай Степанович встретил Прасковью во время гражданской войны, когда она, потеряв все, жила в доме для прислуги. Николай каким-то образом почувствовал, что у нее еще много припрятано. И отец, и муж Прасковьи в это время скрывались от большевиков в тайге. Николай сделал попытку подступиться к молодой женщине, но получил резкий отпор. Гневный взгляд красноречиво говорил о том, как она относится к комиссару. Прасковья ненавидела его за все, что случилось с ней и ее семьей, и тогда Николай понял, что сломить эту женщину можно только одним путем: подрубить корень, как говорили на Руси. Комиссар выследил, где прячутся отец и муж Прасковьи и своими руками пристрелил одного, потом другого. Прасковье Николай сказал, что ее близкие погибли от руки бандитов. Сообщая ей страшную новость, комиссар внимательно всматривался в непроницаемое лицо женщины, но лишь на какое-то мгновение увидал в нем растерянность и беспомощность. И тогда он сделал то, что задумал: разыграл перед несчастной женщиной роль великодушного спасителя, понимая, что теперь, с ребенком на руках, ей ничего не останется, как выйти за него замуж. Однако в открытую он, красный комиссар, не мог жениться на дочери золотопромышленника. Богустов помог ей ночью собрать все припрятанное богатство и скрыться в надежном месте, а через некоторое время они смогли встретиться и пожениться. Прасковья никогда не любила его, и Николай прекрасно сознавал, что служил для нее лишь ширмой. В то же время его самолюбию льстило, что женщина, на которую еще недавно он боялся даже взглянуть, теперь принадлежит ему, хотя нередко рядом с ней он чувствовал себя ничтожеством.
Богустов думал, что на новом месте его никто не знает, однако «доброжелатели» быстро нашлись, и один из бывших друзей написал на него донос. Там говорилось, что Н. С. Богустов женат на дочери золотопромышленника, которая имеет при себе золото и драгоценности, скрытые от советской власти. Но, как всегда, счастье было на стороне Николая: донос лег к нему на стол, а друг был арестован и очень скоро расстрелян как «враг народа». С этого момента красный комиссар Богустов стал еще осторожней и подозрительней. Всех, кто почему-либо мог помешать его карьере, он безжалостно уничтожал. Способов было много: объявить контрреволюционером, врагом народа, шпионом… Человек мог быть убит бандитами в перестрелке, правда, пуля почему-то неизменно попадала в затылок.
За успешное уничтожение одной из «банд» Богустов получил в награду кольт с дарственной надписью на золотой пластине. Кольт ему пришлось потом сдать, так как оружие не разрешалось держать в доме, но золотая пластина хранилась в тайнике как молчаливый свидетель его прошлого.
«Ну да и Прасковья, чай, теперь жарится на сковородке в аду. Уж она-то грешила не меньше. Чего только не делала в блокаду!» И старик снова обвел глазами комнату. Картины, которыми были увешаны все стены, тоже хранили свою страшную тайну. В блокадную зиму 1942 года Прасковья приволокла их и все приговаривала: «Достались потом и кровью». Богустов боялся ее, думал, дойдет и до него очередь. Бывало, поставит она перед ним тарелку с супом, а сама сядет рядом и уставится с ненавистью, так что и не знаешь, как проглотить ложку, может, там яд. Так и держала мужа в страхе. «Господи, только бы не встретиться с ней на том свете», — пробормотал старик.
Он вспомнил, как Прасковья, умирая, открыла глаза, в упор посмотрела на него и произнесла: «Знаю и всегда знала, что ты убил моего мужа и отца. Поздно ты с ними разделался. Успели рассказать. Вот и платила тебе всю жизнь, подохнешь, как собака, никому не нужный». У него мороз пробежал по коже. Упал перед ней на колени, вымаливая прощенье: «Прасковьюшка, хоть в последнюю минуту прости! Ты же сама… Ты знаешь… Полюбил тебя, на все готов был». Она приподняла голову, плюнула ему прямо в лицо, после этого откинулась на подушку и через несколько минут умерла. От этих воспоминаний у старика снова поползли мурашки по коже. «Вот и сбылись ее слова. Лежу и подыхаю, как собака, никому не нужный», — подумал он. «Прокляла подлая. Нет, нужно бумаги сжечь, чтобы не достались ее отродью. Анна-то вся в мать пошла, ненавидит меня. Может, Прасковья ей всю правду сказала, змея подколодная».
Так проходил еще один день, воспоминания мучали и не давали старику уснуть вечным сном. Теперь ему даже не хотелось смотреть на написанные им несколько лет назад мемуары, где он изобразил себя героем, приписал себе чужие подвиги.
В это время за стенкой Андрей умирал от тоски. За весь вечер не было ни одного телефонного звонка, приятели словно забыли о его существовании, забыли, черт побери, что человек нуждается в обществе. Иногда в такие минуты ему даже хотелось зайти к старику поболтать, но сейчас почему-то он не мог решиться войти к нему в комнату…
