Наконец из желтоватого тумана впереди показалось что-то темное: скалы. Мокрые спины камней едва выступали над водой, и на них кто-то сидел… Нагой юноша. Керис неуверенно натянула поводья. Паренек озорно ухмыльнулся. Даже окутанный туманом, он казался прекрасным, золотистым и гибким, полным юношеской силы. На его коже блестели капли воды, скатывались по выпуклым плечам и исчезали в золотых завитках на груди. Керис присмотрелась, боясь обнаружить на нем знак Разрушителя, но ничего такого не увидела. Юноша встал и повернулся спиной. На какую-то долю секунды он повернул голову и бросил на Керис веселый взгляд, потом нырнул в воду и исчез. Керис судорожно вздохнула, увидев, когда он выпрямился, ряд набухших сосков у него на груди, гротескно вытянутый пенис, скорее принадлежащий животному, чем человеку, острые когти и шпоры на ногах, мех на спине, оканчивающейся хвостом…
Керис ударила Игрейну пятками в бока и вытянула плетью, сама не понимая, почему ее охватил такой ужас, требующий немедленного бегства.
«Это же всего лишь меченый, которого следует пожалеть!»
Но что-то говорило ей об ином. Лицо, руки, бедра казались человеческими, но в остальном юноша был не просто изуродованным человеком. Это было животное, и животное мерзкое. Керис вспомнился давно слышанный рассказ кого-то из посетителей лавки отца: «Говорят, Приспешники совокупляются со своими Дикими Подручными, и их отпрыски…»
Что собой представляют отпрыски? Керис забыла и была сейчас совсем не уверена, что ей хочется вспомнить.
Вода стала совсем мелкой; Игрейна выбралась на песчаный берег и встала, испуганная появившимися из тумана фигурами. Это снова был юноша-животное, но на этот раз он был не один. Рядом с ним, обняв обнаженные золотистые плечи, стоял мужчина. На нем был безупречный костюм Благородного, украшенный золотыми цепями, брошами и прочими драгоценностями, запретными для тех, кто не принадлежал к духовенству. Рубашка, распахнутая на груди, позволяла видеть амулет, вросший в кожу; его владелец явно похвалялся своей принадлежностью к свите Разрушителя.
Керис узнала его и похолодела.
Берейн Валмирский, Призовой Бычок. О Создатель, как могла она когда-то в душе насмехаться над ним, дать ему такое прозвище? Теперь он вовсе не был забавен.
Керис сидела неподвижно, решая, что делать. Броситься обратно в реку? Попытаться кинуть в него — в них — нож, прежде чем Берейн поразит ее леу? Невозможно…
— Добрый день, девица Кейлен. — Берейн сделал формальный приветственный кинезис.
Керис ограничилась тем, что слегка наклонила голову:
— Добрый день, Берейн.
— Вот мы и встретились снова. Что случилось с Гравалом?
Керис подавила желание облизнуть сухие губы.
— Он умер… от болезни горла, как мне кажется. Заболел внезапно. Только что был жив, и вдруг… — она щелкнула пальцами, — умер.
Берейн с сомнением посмотрел на Керис, словно не мог решить, как много ей известно.
— Похоже, что бессмертие Приспешников не такое уж… вечное в конце концов. Вы ведь выяснили, что он был Приспешником, верно? — Керис притворилась, что рассматривает свои ногти. — Ты, маленькая дрянь, будь осторожна, а то Неустойчивость может сожрать тебя, не оставив тебе души для вечной жизни тоже.
Тварь рядом с ним почувствовала гнев Берейна, оскалила зубы и начала бить хвостом.
Керис притворилась, будто ничего не замечает.
— Зачем, Берейн, — спросила она, — зачем ты предался Карасме? У тебя ведь было все, чего только может желать человек, — красота, богатство, положение в обществе. Так зачем же, во имя Создателя?
Берейн погладил грудь существа, которое обнимал, затем его рука скользнула ниже и зарылась в золотистые волосы, окружающие гениталии. Он усмехнулся:
— Вот поэтому, моя девочка. Вот поэтому.
Керис не поняла, и Берейн заметил, как она озадачена. Он прищурился.
— Неужели можно в самом деле быть такой невинной, такой дурехой? Попробуй вообразить, если сможешь, что значит желать и любить, но никогда не сметь признаться в своем желании, в своей любви, потому что церковь говорит, будто это смертный грех, будто это извращение, будто один мужчина не может желать другого. Вообрази, если сможешь, что значит жить, боясь даже посмотреть не туда, куда надо, что значит всегда прятать свою любовь. — Берейн фыркнул. — Согласно Закону, придуманному церковью, я все равно уже был обречен на ад. Так что же мне было терять? Здесь я могу любить, кого хочу, и так будет всегда. Здесь я никогда не состарюсь. Здесь целую вечность мужчины могут меня желать.
В душе Керис всколыхнулась путаница эмоций: страха, понимания, сочувствия, отвращения, — она чувствовала все это разом.
«Проклятый Закон, — подумала она. — Причины всех несчастий, кажется, всегда в одном: в ярме Закона. Берейн прав. Он не должен был бы прятать свое желание и любовь, как и я не должна была бы душить свою мечту стать картографом или Фирл свое стремление стать кем-то, кем не был наш отец».
Берейн, должно быть, прочел ее мысли, потому что грубо бросил:
