Но теперь, когда я почти незаметно приблизился к дауну, мне вдруг стало понятно, что физическое прикосновение к нему потребовало бы не меньшего усилия, чем уборка блевотины за незнакомцем. Я погрузился в воду глубже, высунув наружу одну голову; между тем в этой части бассейна я все еще стоял ногами на дне. Со всей осторожностью, шаг за шагом, я пододвигался к дауну, и мне представился крокодил, который пытается притвориться бревном перед детенышем газели, пьющим воду на противоположном берегу. Одновременно я задавался вопросом: чем, собственно, я тут занимаюсь? Или во что вмешиваюсь. Может, я и в самом деле
Даун дико забил ладонями по воде; брызги попали мне в глаза. Он еще смеялся, но по его глупому лицу промелькнула тень смутного беспокойства, и он повернул голову, словно оценивал расстояние, отделяющее его от бортика. Теперь я находился всего метрах в двух от него.
– Папа…
Я не сразу сообразил, что это слово произнес не даун, а мой собственный сын. В следующую секунду Давид появился слева в поле моего зрения, он присел на корточки на бортике бассейна и заглянул мне в глаза.
– Папа?.. – повторил он.
Я оттолкнулся ногами и выпрямился, так что плечи поднялись над водой. Я потряс головой, словно стряхивал воду с мокрых волос, и слишком поздно спохватился, что голова не побывала под водой и волосы были сухими.
– Чем ты тут занимаешься? – спросил Давид.
Что-то в его взгляде выдавало озабоченность, хотя о ее причине я не имел понятия.
– Ничем, – ответил я с улыбкой. – Мы играли… Его мяч… – я показал на дауна, который смотрел то на меня, то на Давида, – его мяч упал в воду. Нет, наоборот, был выброшен из воды. Из бассейна… И тогда…
– Что с тобой? – спросил Давид.
– А в чем дело?
– Что с тобой? Ты… ты весь дрожишь…
Я сложил руки на груди.
– Я замерз, – сказал я. – Пора выходить.
Я побрел к бортику.
– Нет, не то, – сказал сын. – Твоя нижняя губа. У тебя прыгает нижняя губа.
Я улыбнулся:
– Мальчик мой, я стучу зубами. Мне пора выходить. Не подашь мне полотенце?
Я уперся обеими руками в бортик, наклонил голову, чтобы сын не мог видеть моего лица, и закусил нижнюю губу, но дрожь не прекращалась.
– Папа…
Давид положил свою руку на мою, его пальцы протиснулись под мои пальцы, потом он взял меня за руку и стал тянуть.
– Мальчик мой… – сказал я.
Задыхаясь, я попытался поставить колено на бортик бассейна, но сделал это лишь после нескольких попыток, причем оцарапал себе бедро.
Наконец я встал на бортик. Теперь дрожали не только губы, но и все тело.
Давид взял меня за плечи и слегка тряхнул.
– Папа, ты в порядке? – спросил он.
Я попытался улыбнуться, но вдруг почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы; я схватился за угол полотенца и притворился, будто сморкаюсь в него.
– Думаю, я слишком долго сидел в воде.
Я огляделся и вдруг увидел, что за стойкой бара бармен, не замеченный мной раньше, вытирает бокалы.
– С удовольствием выпил бы пивка, – сказал я. – А ты?
Только съехав с окружной дороги, я почувствовал, что по всему телу распространяется какое-то странное тепло. Дождь – обычное дело, когда возвращаешься в Нидерланды, но на этот раз его не было. Такси затормозило перед светофором, а потом повернуло на Среднюю дорогу; деревья и кусты уже приобрели более темный и густой оттенок зеленого, характерный для конца лета.
Тем не менее тепло шло не снаружи, а изнутри, словно где-то в животе включился термостат, постепенно нагревавший верхнюю честь тела. Мы миновали то место на Средней дороге, где раньше был стадион «Аякс», а потом построили отвратительный спальный микрорайон. Здесь – без сомнения, забавы ради – решили дать всем улицам названия, связанные с футболом: Энфилд-роуд,[39] дорога Джорджа Беста,[40] площадь Эйзеля.[41] Затем мы проехали через площадь Христиана Гюйгенса, мимо повозки, с которой продавалась селедка; местные жители неизменно уточняют, что именно на этой площади стоял «Алберт Хейн».[42] Я стал думать о том, что сделал бы в обычных обстоятельствах, возвращаясь из отпуска. Пролистал бы газеты за две недели? Прослушал бы сообщения на автоответчике? Или в самом деле пошел бы к повозке и купил всем селедки?
