Я посмотрел на жену, но ее внимание было направлено скорее на вилку с пастой, и мне сначала показалось, что это замечание останется единственным. Я подлил себе еще красного вина, а потом поднес бутылку к бокалу сына: до сих пор тот, как и всегда за едой, пил только колу. Давид покачал головой.
– Я вот что думаю, – сказала жена, отложив вилку. – Поскольку ходунка здесь больше нет, мы исходим из того, что госпожа Де Билде пошла в магазин, не взяв с собой собаку. Вообще это странно: мне кажется, она никогда не выходила на улицу без собаки. Но днем я спустилась вниз, чтобы покормить попугайчика и сурков, и вдруг увидела, что на кухонном столе, под пакетом корма для сурков, лежат ее ключи. На улицу ведь не выходят без ключей, правда?
Я уставился на нее. Конечно, я мог бы сказать, что любой может забыть ключи – тем более старая женщина с болезнью Альцгеймера, – но решил проследить за ходом мыслей жены и посмотреть, к чему мы придем.
– Это действительно очень странно, – согласился я. – Пожалуй, еще более странно, что два сыщика, которые здесь побывали, не обратили внимания на такие вещи. Представь себе, что ей стало дурно где-нибудь поблизости…
Я вдруг понял, что не знаю, как продолжить, и знал, в чем дело – впервые после нашего возвращения у меня на пути встала действительность. «У того, кого силой заставляют покинуть свой дом, обычно не остается времени взять ключи, – предпочел бы сказать я, – даже если имеет смысл взять с собой ходунок или нацепить отвратительные голубые шлепанцы», – жизнь сильно облегчилась бы, если бы в любых обстоятельствах при членах семьи мы могли называть вещи своими именами. Одновременно я понимал, что надо как можно скорее позвонить Максу. Мне нужно было знать хоть что-нибудь о действительном ходе событий.
– Точно, – сказала жена. – Все верно. Полиция этим не интересуется, что нормально для города, где пойманные уличные воры и разбойники через пару часов снова разгуливают на свободе. Но у меня такое странное чувство, будто госпоже Де Билде вовсе не стало дурно на улице…
Я поднес бокал красного вина к губам, но забыл сделать глоток.
– Ах, вот как? – сказал я, когда ко мне вернулся дар речи. – А что же тогда?
– Не знаю… Но похоже, что она вообще не выходила за дверь.
Давид рыгнул и положил вилку на пустую тарелку.
– Может, она лежит в сарайчике, – сказал он. – Может, ее сначала задушили, а потом положили в сарайчик.
– Давид! – воскликнула жена.
Со смесью изумления и восхищения я смотрел на сына: в свои четырнадцать лет он легко и непринужденно подошел к истине ближе, чем думал сам. Но в ту же секунду я почувствовал, как мои щеки вспыхнули при мысли о том, что я смотрел везде, кроме сарайчика, – и никто, по всей вероятности, не смотрел в сарайчике: ни распухшая свинья, ни тем более сыщики, выглядевшие не слишком смышлеными.
Против всех ожиданий, у меня возникла некоторая надежда на то, что госпожа Де Билде, со шнуром от занавески на шее, и вправду лежит в сарайчике. Уж с бренными-то останками, по крайней мере, полиция справится, и, пожалуй, еще важнее то, что после похорон мог бы начаться
– Да! – проговорил я – может быть, с излишним энтузиазмом, – хлопая сына по плечу. – Пойдем сейчас же и посмотрим?
– Фред! – сказала жена.
Я встал, снял ключ с крючка возле кухонной двери и подмигнул жене, но она тут же отвела взгляд.
– Пойдешь со мной? – спросил я Давида.
В коридорчике я перешагнул через собаку, которая все еще лежала, распластавшись на полу, и смотрела прямо перед собой печальными глазами.
Сарайчик был густо увит незнакомым мне растением, и нам стоило некоторых трудов открыть дверку; побеги этого растения проложили себе дорогу и внутрь, через дыры и щели в крыше. «Асбестовая крыша», – промелькнуло у меня в голове, пока я внимательно прислушивался и присматривался в стремлении выяснить, не жужжат ли мухи и нет ли других признаков – например, запаха тлена, хотя я понятия не имел, чем пахнет тлен, – которые могли бы указывать на то, что внутри нас ждет шокирующее открытие.
Спустились сумерки, из соседских садов доносились смех и аромат барбекю; не включая света, мы поспешили через коридорчик и кухню к двери, ведущей в сад.
– У меня чахотка! – сказал Давид, прижимая руку ко рту и носу.
В самом деле, запах непроветренного верблюжьего стойла за последние дни скорее усилился, чем пошел на убыль, и был таким крепким, что при глубоком вдохе жгло глаза.
Когда мы вышли в сад и я плотно прикрыл за собой дверь, мы оба вздохнули полной грудью, словно только что вынырнули из подземного хода, наполненного застоявшейся водой, и теперь нашли другой выход из загадочного туннеля, – и точно так же, как это бывает при настоящих приключениях с неочевидным исходом, мы, выйдя в сад, переглянулись и ободряюще подмигнули друг другу.
На лице Давида читалось напряжение; я даже не мог припомнить, когда в последний раз видел его в таком возбуждении – при мне этого не случалось.
– Что такое? – спросил он.
– Что?
