Звезда Одессы полностью

Должно быть, потом я ненадолго забылся и видел дурные сны, которые до сих пор могу вспомнить, сцену за сценой; сначала вернулся сон о мусорных мешках, они все еще лежали штабелями у дерева, и, как ни старались мусорщики сваливать их в машину по два или по три, штабелей не становилось меньше.

Но потом пришел более отчетливый, почти реалистичный сон, ясность которого не оставляла никаких сомнений; во всяком случае, не требовался никакой туманный сонник, чтобы объяснить возможные глубинные слои его смысла.

В этом втором сне я стоял перед зеркалом в ванной, смутно напоминавшей ванную в доме шурина и невестки. Я курил сигарету, вдруг дверь открылась и женский голос сказал: «Ах, извините, дверь была не заперта». Я обернулся и увидел глаза невестки. Невестка, в свою очередь, смотрела не столько на меня, сколько на сигарету, зажатую между моими пальцами. «Туалет внизу занят», – сказала она.

Это все еще было во сне, потому что в действительности их квартира располагается всего на одном жалком этаже, и не важно, сколько там туалетов, один или два; но речь вовсе не об этом. Важно было то, что я чувствовал себя застигнутым на месте преступления с сигаретой в руке, меня застигли и пристыдили, словно мне, взрослому мужчине сорока семи лет, нельзя было покурить в ванной у родственников жены. Точнее, то обстоятельство, что я курил в ванной, в достаточной мере говорило о запретном и тайном характере этого деяния. С этой точки зрения сон был похож на сны о выпускных экзаменах, которые ты держишь снова и снова, хотя в действительности они сданы больше тридцати лет назад. В этом сне я чувствовал стыд перед собственной невесткой за курение, но в то же время считал себя слишком старым, чтобы быстро прятать сигарету за спиной или торопливо ее гасить. Я медленно поднес сигарету ко рту, сжал ее губами и смерил невестку взглядом – с головы до ног.

– Я как раз управился, – тихо сказал я, выпуская дым.

У Ивонны Вринд-Классенс, как и в действительности, были волосы, остриженные очень коротко. Не просто коротко остриженные волосы, а такие коротко остриженные волосы, о которых надо что-то сказать; если же молчать, то делать это многозначительно. Она носила очень подходящие очки, которые тоже всемерно привлекали внимание, словно это были всем очкам очки, а не просто приспособление, позволяющее лучше видеть. Ясно, что, как во сне, так и наяву, она выбирала эти очки в сочетании с этой стрижкой и дурацкой спортивной курткой фирмы «Найк», снабженной капюшоном, чтобы выглядеть моложе или, во всяком случае, современнее – но в результате другим лишь казалось, что до ее кончины остается гораздо меньше времени. Так или иначе, в тот момент мы еще стояли друг напротив друга, и я решил продолжать курить как ни в чем не бывало, а в следующую секунду схватил невестку за короткие волосы на затылке. Разумеется, ухватиться было не за что, но все же длины волос оказалось достаточно, чтобы ударить ее головой о край раковины. Не очень долго, всего несколько раз, один за другим, коротко и сильно, так что звон разбивающихся стекол очков смешивался со звуком отламывающихся зубов, стучавших по фарфору раковины, словно разом расколотили целый сервиз, а кровь брызгала не только на куртку, но и на зеркало, на занавеску душа и в сток ванны. Ивонна к тому же что-то кричала – «Какая муха тебя укусила?» или «Что я сделала?», – но, помнится, я, все еще во сне, разъяснил ей единственную причину, по которой ей следует смириться с таким обращением: она ничего, совсем ничего, не делает и со своими очками, со своей спортивной курткой, со своими волосами вмешивается в естественный ход вещей, напрасно пытаясь отсрочить собственную смерть. Но все это было уже не важно, так как в дверях ванной появился шурин: лицо его выражало не столько испуг или злобу, сколько любопытство.

«Что ты сделал?» – осведомился он, скорее заинтересованно, чем возмущенно; по логике вещей настала его очередь колотиться головой о край раковины, но что-то меня удержало – внезапно навалившаяся усталость, помешавшая довести дело до конца, и ощущение, что брать в оборот обоих было бы уже слишком.

Поэтому я ответил: «Я вместо тебя занимался воспитанием твоей жены»; думаю, после этого пора было идти вниз. Да, верно: внизу вовсю что-то праздновали, и, если бы мы задержались наверху, люди стали бы интересоваться тем, куда мы подевались; во всяком случае, так шурин объяснил ситуацию мне, а потом, насколько я помню, и своей жене, все еще собиравшей отломанные зубы по всей раковине. «Идем, потом разберемся» – так звучали его последние слова в том сне, перед тем как я, весь в поту, скрипя зубами, открыл глаза и увидел, что на краю кровати сидит Фатима с дымящейся кружкой в руках.

Я сел прямо, опираясь на подушки, и взял у нее кружку; она не пожалела «Джека Дэниелса», констатировал я, к своему удовольствию.