Звезда Одессы полностью

– Мне вспомнилось нечто весьма приятное, – сказал я. – Просто внутреннее удовольствие. Трудно объяснить.

С этими словами я повернулся к нему спиной и ленивой походкой направился к террасе на другом конце сада.

Льняные волосы Натали были связаны в хвостик, который оживленно раскачивался вверх и вниз, пока она – с явным одобрением – слушала моего сына: тот что-то объяснял ей, широко жестикулируя. Когда возле их столика появился я, Давид почти сразу же замолчал.

– Понимаешь? – успел он сказать подружке. Она кивнула и в последний раз махнула хвостиком.

С вопросительной улыбкой я поднес наклоненную бутылку к ее пустому бокалу.

– Да, да, с удовольствием… – сказала она.

Она взяла бокал со столика и снова поставила его обратно. Стульев больше не было, и я продолжал стоять возле столика с бутылкой в руке; отчасти я чувствовал себя официантом, который дает посетителю ресторана попробовать вино, но ни Давид, ни Натали, похоже, не собирались уравнивать положение. Как я только что заметил, под стулом Натали, высунув язык, дремал Плут. Пес госпожи Де Билде испытывал особую склонность к подруге сына и, когда Натали бывала у нас, буквально не отходил от нее.

И тут Натали так неожиданно подняла на меня глаза, что я почти испугался.

– Фред, какое замечательное вино! – сказала она.

Я ждал продолжения, но через несколько секунд понял, что новых сообщений не последует. Задерживаясь у столика и дальше, я показался бы назойливым. Нельзя было разрушать то, что так тщательно выстраивалось в прошедшие месяцы: она уже с полгода обращалась ко мне не «господин Морман», а «Фред», и мы перешли на «ты» – это дорогого стоило.

Раньше она всегда опускала глаза, если наши взгляды встречались, или сразу покидала комнату, когда я входил в нее. Не уверен на сто процентов, что Натали подозревала о моей причастности к исчезновению нашей соседки снизу, но, несомненно, она, со своей наивной интуицией, если можно так сказать, чувствовала нечто такое, что простым смертным, включая мою жену и двух сыщиков, казалось просто немыслимым. Натали все еще жила дома, у своего отца и его новой подруги, на дороге к стадиону в районе Амстердам-Юг. Однажды вечером, когда было уже поздно и я отвозил ее домой на машине, я заметил, что обращаю внимание на номер дома и даже на то, через какую из четырех дверей она входит в вестибюль.

Не прошло и недели, как я передал эту информацию Максу; мы встретились на террасе кафе «Егерь» на площади Рулофа Харта. Стояли последние погожие дни осени.

– Между прочим, она живет за углом от тебя, – сказал я.

Макс поставил на столик свой бокал колы с бакарди и посмотрел на меня в упор.

– Ты о чем? – спросил он.

– Что ты имеешь в виду? – начал я, но что-то в его взгляде дало мне понять: сегодня не стоит испытывать его терпение.

В то время Макс стал гораздо нервознее, заводился с полоборота; сам он называл это «коротким фитилем».

– Сегодня у меня очень короткий фитиль, – смеялся он.

Для его окружения, в особенности для Ришарда Х., это означало, что не следует задавать глупых или запутанных вопросов. В кафе Макс по возможности всегда садился подальше от входа, спиной к стене или там, откуда он мог наблюдать за дверью.

Воспользовавшись случаем, я спросил Макса, боится ли он чего-то конкретного. Он пожал плечами.

– Так уж полагается, – сказал он. – Тореадор тоже не поворачивается к быку спиной.

В тот день на террасе «Егеря» он непрерывно шнырял глазами по площади Рулофа Харта и нервно потирал дисплей мобильника большим пальцем.

– О чем ты? – спросил он еще раз. – Что мне делать с этой информацией?

– Ничего, – поспешно ответил я. – Я только думал…

– Ты даешь мне адрес подруги своего сына. Иногда я и в самом деле не понимаю, все ли у тебя в порядке с башкой.

Я хотел рассказать Максу о происшествиях на Менорке, например об инциденте в столовой, когда Натали разразилась слезами, поскольку я так цинично говорил о людях, но момент показался мне не самым подходящим. В то время меня тревожило, что в разговоре со следователями по делу об исчезновении госпожи Де Билде она могла бы указать на отсутствие у меня всякого уважения к «человеческой жизни». С другой стороны, я не знал, о чем мне беспокоиться, – расследование буксовало уже несколько месяцев. В вольном переводе с амстердамского это означало следующее: никто совершенно не интересовался тем, что случилось с моей соседкой снизу. Желая сменить тему разговора, я завел речь о тупости полиции, напирая на тот необъяснимый факт, что после первого посещения два сыщика больше не давали о себе знать.

– Вот оно что, – сказал Макс. – Стыд и срам. Из какого, говоришь, отделения они были?

– Понятия не имею. Не помню, сказали они это или нет…

– Как они выглядели?

Я вкратце описал индонезийца и его заспанного напарника.

– Томми? – сказал Макс. – Томми Мусампа?

Я скривился.

– Не думаю, что…