– Очень похоже на Томми Мусампу, – перебил меня Макс. – Клевый чувак. В полном порядке. Комплекс неполноценности – как отсюда до Токио, но ладно, он есть у каждого, кто приехал из тех мест. Не каждому дано быть Старски. Или Хатчем.[49] А тот, второй, случайно, не заикается?
– У него заспанная физиономия, это главное, – сказал я, чтобы дать хоть какой-то ответ: о заикании я не мог вспомнить ничего.
– Раньше Томми сидел на Свекольной улице. А потом, полагаю, перешел на бульвар Лейенберга. Вряд ли он хоть раз в жизни что-нибудь обнаружил, но ведь и стоящие часы дважды в сутки показывают правильное время. А тот, другой, наверное, Бертье Дурачило. На самом деле его зовут иначе, но эту кличку он получил из-за своей пустой башки, и у него, понимаешь ли, шаловливые ручонки – во всяком случае, так говорят. Наверное, не зря: с такими мозгами настоящую женщину ни за что не заполучить. Но так или иначе, если Томми еще раз к тебе зайдет, в чем я сомневаюсь, ты должен передать ему привет от меня. Просто скажи, что если он захочет узнать больше, то всегда может позвонить мне.
Я уставился на Макса. Как раз в это время из-за поворота на площадь Рулофа Харта выскочил трамвай пятого маршрута – с таким завыванием, что мы оба молчали до тех пор, пока он не оказался на середине улицы Ван Барле.
– Но… – начал я.
– Господи, да не смотри ты так испуганно, – засмеялся Макс. – Это же Амстердам. В определенном смысле – еще одни остановившиеся часы. Все парни вроде Томми Мусампы хотят иметь осведомителя, это повышает их статус, понимаешь ли, и они могут притворяться перед своими коллегами вроде Бертье Дурачилы, будто знают больше остальных. Смотри, Бертье Дурачило на самом деле непонятлив, – может быть, я правильно угадал, откуда взялась эта кличка, – но индонезийские полукровки вроде Мусампы хотят выглядеть лучше, чем им предназначено от рождения. Они готовы на все, чтобы догнать других, даже если нужно ехать по обочине. Смешно, но эти сыщики хвастаются друг перед другом тем, у кого самый крутой осведомитель. Так вот, я даю Томми кое-что такое, с чем можно выступать. Время от времени я что-нибудь подбрасываю ему – разумеется, не то, что действительно важно, а то, за счет чего простой сыщик может жировать. Например, тот бедный учитель французского – забыл его фамилию: я позаботился о том, чтобы сыщик Мусампа прибыл на место первым. Взамен я получаю не так много, но все-таки получаю – условно говоря, можно проехать разок на красный свет, потому что такие вещи они забывают не сразу.
Я вдруг почувствовал, как у меня зашевелились волосы.
– Что с тобой? – спросил Макс.
– Что? Со мной? Ничего, я…
– Ты сидишь, и стонешь, и вертишь головой. Если тебе надо посрать, я даю свое разрешение.
Я покачал головой.
– Мне просто жарко, – сказал я.
Макс посмотрел на меня, потом подозвал официантку.
– Я тебе кое-что расскажу, – сказал он, убирая мобильник во внутренний карман. – Дай мне знать, если я уже рассказывал об этом. Год назад или около того мы с Ришардом и еще парочкой друзей сидели на террасе на улице П. К. Хофта, просто трепались и пили пиво, как вдруг появился на велосипеде премьер-министр, этот, как его, Вим Кок,[50] который, значит, с приятностью, по-старинному, на велосипеде – ты же знаешь эту манеру: мы не выпендриваемся, мы и так со странностями, – а за ним, виляя колесом, наш славный бургомистр, немножко «белая кость», но лицо симпатичное, ты же знаешь, Патейн, Схелто Патейн.[51]
Тем временем официантка добралась до нашего столика, и Макс протянул ей сотню.
