– Твой шурин, дай-ка вспомнить… – сказал Макс. – Слегка плаксивый, с недовольной рожей?
– Да.
– А жена такая, что перед ней даже под дулом пистолета штаны не снимешь?
– Да, похоже, ты и в самом деле ее видел.
– Не только видел. Я еще и поболтал с ней. Моя маленькая странность. Это меня просто завораживает, я хочу вблизи увидеть такого рода женщин. Хочу услышать, как они говорят, и увидеть их улыбку после какого-нибудь комплиментика. Может, это и болезнь, но я не могу удержаться.
У светофора перед улицей Вибо Макс проехал по трамвайным путям, а потом под визг покрышек свернул направо.
– Она бегала по твоему саду с двумя детишками. В остальном с этими детишками, похоже, все в порядке, но меня это всегда удивляет. Разве можно допускать, чтобы такие люди делали детей?
– Да.
– И как ты хотел бы поступить с шурином?
Я сделал глубокий вдох:
– Вообще-то, я собирался предоставить это тебе.
На площади перед станцией Амстел Макс съехал в маленький туннель, ведущий к улице Хюго де Вриса; проезжая мимо парка Франкендал, он сбавил скорость, выключил фары и опустил дверные стекла. Машина наполнилась деревенским воздухом летнего вечера.
– Я всегда могу послать к нему Ришарда, чтобы тот сделал небольшое предупреждение, – сказал он. – Но с другой стороны, теперь у нас есть планчик относительно «Миллионера недели», и нам не нужен никакой скулеж.
Я услышал название телепрограммы, и мое сердце екнуло; мне вспомнилась рожа Эрика Менкена, что вызвало тупую боль за глазами.
– А если его больше не будет?
Макс зажал губами сигарету и щелкнул зажигалкой на приборной доске.
– Я видел его детей, – сказал он. – В таких случаях мне труднее. Они еще маленькие, им нужен отец, пусть даже отец – пустое место.
Я тяжело вздохнул:
– Он совсем ничего не делает. Медитирует и складывает пазлы из пяти с лишним тысяч кусочков. Ты можешь откровенно признаться самому себе: не лучше ли будет его детям, если он останется для них смутным воспоминанием? Как снимок в фотоальбоме.
Со скоростью пешехода мы приближались к Средней дороге, где уже были выключены светофоры.
– Он верит в реинкарнацию, – сказал я.
– Папа…
Проходит несколько секунд, прежде чем я осознаю, где нахожусь; потом я вижу привычные очертания сада в бледном утреннем свете. У изножья шезлонга стоит мой сын.
– Мальчик мой…
Приподнимаюсь; от колен до затылка пробегает холодная дрожь, от которой сотрясается шезлонг. Протираю глаза и пробую улыбнуться:
– Который час?
Сын пожимает плечами:
– Не знаю. Полвосьмого или около того.
– Мама уже проснулась?
Он отрицательно качает головой.
– Я заварил кофе. Хочешь?
Сын возвращается с двумя кружками, берет садовый стул и садится рядом со мной. Сколько-то минут проходит в молчании. Из города доносятся первые звуки: захлопывается дверь машины, вдалеке слышится неясный гул окружной дороги, поезда на маневровых путях тоже пришли в движение.
– Ты нигде не видел диска с «Бешеными псами»? – спрашивает наконец Давид.
Поразмыслив, я вспоминаю. В машине. В новой машине, если быть точным; в новой машине под задним сиденьем есть плеер на шесть компакт-дисков, и я вставил в него диск с «Бешеными псами», чтобы во время короткой поездки домой из автосалона на юго-западе Амстердама с помощью песни «Stuck in the Middle with You» протестировать возможности шести динамиков. Сначала у них не было «джипа-чероки» нужного цвета. «Если вы выберете не черный, а темно-синий, то уже в конце недели сможете забрать его домой, – старался продавец, – а черный надо везти из Соединенных Штатов, время ожидания составляет четыре месяца». Но я твердо стоял на своем: машина должна быть черной, и только черной. Темно-синяя сама по себе не вызывает отвращения, но если учесть, какого цвета «лендровер» у Эрика Менкена, купить ее будет совершенно немыслимо. «Послушайте, – сказал я тогда, вовремя подавив в себе желание достать из кармана брюк свернутую пачку купюр и расправить ее прямо перед носом у продавца. – Послушайте, я же плачу
Да, в конце концов я выбрал «чероки», предполагая, что Давид, несмотря на свое скептическое отношение к нему («машина для скучающих молодых мамаш, чтобы ездить за покупками»), сменит гнев на милость, когда автомобиль черного цвета в натуральную величину встанет у двери. Предположение оказалось верным: совершая первую пробную поездку по окружной дороге, я на полной скорости перевел «чероки» в левый ряд и краем глаза увидел лицо сына. «Stuck in the Middle with You» звучало очень громко, и сначала я не смог понять, что именно Давид, повернувшись в мою сторону, кричит прямо мне в ухо. «Конечно!» – закричал я в ответ, когда он повторил свой вопрос.
