Я проклинаю себя за явный недостаток внимания: обычно газеты писали о делах из этих программ в день их выхода в эфир. Одновременно я мысленно пытаюсь вернуться в тот вечер, когда в новостях канала АТ5 мы впервые услышали об убийстве бывшего учителя французского. Вижу диван в доме шурина и невестки: слева от меня сидел шурин, а справа – его дочь, но где же был Давид?
– О! И что они сказали? – спрашиваю я, чтобы не затягивать паузу.
Давид пожимает плечами:
– Да ну, обычная туфта: все следы затоптаны, но, похоже, этот господин Бирворт сам открыл дверь убийце, потому что следов взлома нет, и все такое. И теперь они перешерстят все файлы с бывшими учениками, а еще они спрашивают, не хотят ли бывшие ученики сами о себе сообщить, или, может быть, они от кого-нибудь знают, что кто-то питал к убитому особую неприязнь.
Против собственной воли я начинаю хихикать.
– Особую неприязнь? Так и сказали?
Мой пятнадцатилетний сын, будто погрузившись в задумчивость, смотрит в свою кофейную кружку, потом поднимает голову и смотрит мне в глаза.
– Помнишь, как мы в тот раз сидели у дяди Яна и тети Ивонны?
– В тот раз? – говорю я слишком поспешно. К щекам приливает тепло, и остается только надеяться, что мое истинное состояние никак не выражается внешне. Я ведь знаю, какой именно раз Давид имеет в виду: ничего другого быть не может.
– Когда Вилко расквасил нос своей матери, – уточняет Давид. – Мы сидели перед телевизором, когда начались новости по АТ-пять. Там говорили о застреленном учителе французского.
– Да-да, вспоминаю, – говорю я и сокрушенно качаю головой, печалясь из-за своей забывчивости. – Конечно.
Теперь во взгляде Давида, кроме сострадания, кажется, сквозит и подавленность.
– Мы не все сидели перед телевизором. Только ты, и дядя, и Тамар. Я стоял позади тебя, мне хотелось домой, а ты собирался смотреть новости.
– Да.
– И тогда пошел сюжет о том убийстве, со всеми этими красно-белыми лентами и прожекторами. А потом они назвали имя учителя французского и еще сообщили, что он преподавал в коллеже имени Эразма. Помнишь, что ты сказал на это?
Я зажмуриваюсь, будто в самом деле стараюсь вспомнить.
– Ну? И что я сказал?
– Ничего.
– Ничего, – повторяю я тупо.
Теперь я, кажется, действительно припоминаю, что ничего не сказал. А что я должен был сказать?
– Да, ничего. А ведь ты учился в той школе. Может, ты не учился у этого учителя, но ведь обычно люди говорят примерно так: «Да что ж такое, это же моя школа!»
– Да, да… моя школа.
Давид тяжело вздыхает:
– Но как раз этого ты не сказал. Я очень хорошо помню, потому что сам чуть не сказал это. Более того, я хотел наклониться к тебе и спросить: «Папа, это не твоя школа?» – но тут увидел выражение твоего лица.
Я попытался вспомнить, каким было выражение своего лица почти год назад, во время пребывания у шурина и невестки, но мне это не удалось. Мой собственный сын сейчас расскажет, как я выглядел, когда услышал, что мой бывший учитель французского с обгрызенными ногтями убит в своем доме выстрелом в голову; убит, потому что мне причитался подарок на день рождения от Макса Г. – но тогда я этого не знал.
– Ты выглядел так, словно кто-то забил гол издали через среднюю линию. И даже жестикулировал – потрясал кулаком, точно хотел сказать: «Йес, попал!» Там не было больше никого, кто мог это увидеть, но я-то видел. А через несколько дней к нам заходит твой старый школьный друг Макс, и ты именно так и представляешь его нам: «Мой старый друг из коллежа имени Эразма». Потом мы едем в отпуск на Менорку, а когда возвращаемся, квартира снизу оказывается пустой. И теперь у нас есть дом с садом, а соседка снизу мертва.
– Погоди-ка. Никто не знает, мертва госпожа Де Билде или где она…
– Я знаю.
Я смотрю на него; где-то, на одном из балконов, открывается дверь, а потом снова закрывается.
– И как ты это узнал? – спрашиваю я наконец.
Сын выдерживает короткую паузу.
– Твой старый школьный друг сам рассказал мне это, – отвечает он.
До вопроса на десять миллионов гульденов оставалось еще три других вопроса, и мы ушли на
– Все в порядке? – спросил Эрик Менкен, наклонившись над столиком. – Может быть, хочешь воды?
Я покачал головой. Мне ужасно хотелось ледяного пивка или чего покрепче, но голова должна была оставаться свежей; в последние месяцы я редко был так близок к полному изнеможению.
Когда Менкена подмазывала гримерша, я мельком увидел где-то в глубине студии, у коридорчика, ведущего к костюмерным, Ришарда Х.: он прижимал к уху мобильный телефон и смотрел на наручные часы.
– Это может показаться странным, но всегда помогает от излишней потливости, – сказала подошедшая сзади гримерша, заматывая мне голову теплым влажным полотенцем; я почувствовал, как кончики ее пальцев мягко надавливают мне на веки.
