Он вспомнил, каким неприятным, унылым и тоскливым показался ему Таганрог. Ветры, снежные заносы, стужи, песок и пыль. Но это юг, это Азовское море, морской воздух. Ей будет легче, а ему надобно, чтобы такой малонаселенный город скрыл его от людей, от всего мира. Теперь, когда он понял, что не пользуется больше благоволением Господа, он почувствовал себя вправе уйти. Нет больше благословения Божия над ним и Россией, и пусть молодые, полные силы пойдут на этот тяжкий крест — царствование. А он уйдет, не потому, что предает задачи, возложенные на него свыше, а потому, что больше не соответствует выбору Господа…
Он сказал императрице, что оставляет за ней выбор места ее лечения.
— Только в России, — твердо сказала она. — А место, город ты выберешь сам…
1 сентября он выехал из Петербурга. Через два дня должна была тронуться в путь и Елизавета Алексеевна. Он отменил смотр Второй армии, назначенный на осень в Белой Церкви, что показалось весьма странным всем его придворным — никто так не любил парады и смотры, как Александр. Князю Волконскому он поручил сопровождать императрицу, а сам уехал готовить все, чтобы в пути не испытывала она никаких неудобств. Свита его настолько крохотная, что это опять поразило весь двор, — только начальник главного штаба генерал-адмирал барон Дибич, лейб-медик Виллие и доктор Тарасов, вагенмейстер полковник Саломка, четыре обер-офицера да прислуга.
Вот и весь штат.
И на всем пути следования отменял он все смотры, парады, торжественные встречи, маневры.
Решение его было принято, и все заботы и дела отошли на второй план…
Чтобы предотвратить всяческие торжественные проводы, он выехал из каменноостровского дворца поздно ночью. Тишина и покой воцарились над городом, когда помчалась от дворца тройка лошадей с простой коляской без всякого сопровождения.
У монастырских ворот Невской Лавры тройка остановилась. Государь вылез из коляски в шинели, фуражке и сюртуке, без любимого им воинского мундира, без всяких знаков отличия на шинели. Даже всегда носимая им шпага была отставлена.
На крыльце лавры его уже ждали. Митрополит Серафим, все архимандриты, черные рясы монахов в строгом порядке заслоняли вход в монастырь.
Александр сделал несколько шагов, припал к кресту, протянутому митрополитом. Серафим окропил императора святой водой, благословил его и повернул в соборную церковь. Тонкие проникновенные голоса монахов завели тропарь «Спаси, Господи, люди твоя…»
У раки святого Александра Невского император остановился и опустился на колени.
На этот раз молебен длился недолго, а когда наступило время чтения Евангелия, Александр на коленях подполз к митрополиту и едва слышно попросил:
— Положите мне его на голову…
И все время, пока читалась глава из Святого Писания, он держал Евангелие на своей голове.
Три земных поклона отдал он мощам благоверного князя Александра, приложился к его старинной иконе и поклонился всем, бывшим на молебствии.
Серафим пригласил государя в свою келью.
— Хорошо, — ответил Александр, — только ненадолго. Я уж и так полчаса промешкал по маршруту…
В малой гостиной дома митрополита Серафим представил Александру достопочтенного отца схимника Алексея.
— Удостой, государь, келью мою, — густым басом сказал схимник.
Александр молча наклонил голову.
Небольшая келья была вся черной — стены до половины и весь пол застелены черным сукном, у самой стены виднелось большое распятие с предстоящей Богоматерью и евангелистом Иоанном, а с другой стороны стояла длинная черная скамья, также обитая черным сукном. Перед иконами в углу горела лампада, почти не дававшая света.
Алексей упал на колени перед распятием и кивнул императору:
— Молись, государь.
Александр также встал на колени, положил три земных поклона, а схимник, взяв крест, прочел молитву отпуска и осенил его распятием.
Встав с колен, Александр обратился к митрополиту:
— Где же спит он, я не вижу постели?
— Прямо перед самым распятием, — отвечал митрополит.
Но схимник, услышав это, улыбнулся, встал с колен и сказал:
— Нет, государь, и у меня есть постель, пойдем, я покажу ее тебе…
За перегородкой на столе стоял большой черный гроб, в котором лежала схима, свечи и все, относящееся к погребению.
— Смотри, — сказал монах, — вот постель моя, и не моя только, но и всех нас. В ней все мы, государь, ляжем и будем спать долго…
Александр вслушивался в слова старого сгорбленного монаха и смотрел на черный гроб. Да, думал он, удел всех, и простого нищего, и государя…
Он взглянул на старого монаха-схимника и услышал:
— Государь, я человек старый и много видел на свете. Благоволи выслушать слова мои…
Александр внимательно слушал монаха.
— До великой чумы в Москве нравы были чище, народ набожнее, но после чумы нравы испортились…
Александр соображал, когда же в Москве была чума? Где-то в семьдесят втором или третьем году прошлого века, еще Орлов ездил в старую столицу усмирять чуму и успешно справился со своей задачей. Арка ему триумфальная и до сих пор стоит на Москве.
