И ушел. Его «газель» давно уехала, и он просто пошел пешком в сторону Университетского проспекта. Легким, спортивным шагом, будто бы не обремененный никакой заботой, никакой тяготой, будто бы все произошедшее было таким незначительным и обыденным… Он даже, кажется, что-то засвистел себе под нос.
И ни разу не оглянулся.
Еще с минуту Кармаданов и Серафима молчали, только втискивались друг в друга. Дрожь ее немного унялась. Он спросил:
— Ты идти сможешь?
— А ты? — как ровня, в ответ спросила она. Да она теперь и была ему ровня.
— Кажется, да.
— И я — кажется, да.
Он осторожно поднял ее с колен — ноги ее на миг беспомощно вытянулись в воздухе, упала на землю странная визитка — и поставил на землю. Осторожно поднялся сам. Сима нагнулась, подняла визитку и подала отцу. Он взял.
— Как сердце у тебя? — очень взросло спросила она. Так иногда Руфь спрашивала; дочь до сегодня — ни разу.
Он прислушался к себе и с некоторым удивлением понял, что вроде бы в первом приближении очухался. Ответил:
— Шевелится. Может, тебя понести?
— Вот только этого еще не хватало, — сказала Сима.
Тогда он просто взял ее за руку, и они чинно пошли к дому. Со стороны любой подумал бы просто: как славно гуляют.
— А давай маме ничего не скажем, — вдруг предложила Сима. — Чего ее зря волновать? Нам уже все равно, а она пусть живет как раньше.
Кармаданов даже сбился с шага. Наклонился. Сима тоже остановилась, подняла голову. Они посмотрели друг другу в глаза.
Двенадцать лет пигалице…
Кармаданову оставалось только преклоняться перед мужеством дочери.
— Я — за, — сглотнув от избытка чувств, сказал он.
И тогда словно кто-то распахнул перед ним дверь, по ту сторону которой сверкают в беспредельном пространстве все истины мира — и он увидел: эта родная храбрая пигалица станет поразительной женщиной, а они с Руфью будут гордиться тем, что они — ее родители…
Время эффектно и сполна подтвердило его правоту.
— Не разбудила?
— Нет.
— Я звоню, когда ты сказал.
— Да, конечно.
— У тебя больной голос.
— Нет, Катя, нет.
Журанков теперь тщательно следил за своей речью — чтобы не вырвалось снова вчерашнее «Катенька». Ни к чему были такие ошибки.
— Что скажешь?
— К сожалению, пока ничего хорошего. Мало времени. Что мог — я сделал, теперь надо просто подождать.
Она помолчала. А когда заговорила снова, голос был сухим и отчужденным. Почти враждебным. Она хотела показать, что очень недовольна.
— Я понимаю, разумеется. Но не тяни слишком долго и не заставляй меня просить несколько раз. А то я пожалею, что к тебе обратилась.
Журанков чуть улыбнулся.
— Оставь мне свой телефон — я позвоню, как только что-то прояснится.
— Костик, это неудобно, пойми.
— Понимаю.
— Валентин будет недоволен, если ты примешься нам названивать.
— Он что, не знает, что ты мне позвонила?
— Почему?! — Она возмутилась. Мысль, будто она предприняла такой шаг без ведома мужа, тишком, тайком, была оскорбительной. — Прекрасно знает.
Журанков помолчал. Содержательная беседа… На что уходит жизнь, подумал он.
Впрочем, она уже ушла. Жизнь. Так что теперь не жалко.
— Как хочешь, — сказал он. — Но, согласись, тут одно из двух.
— Да, я понимаю. Сложная ситуация. Но просто тебе надо поторопиться.
— Разумеется.
— Попроси аванс… Я не знаю. В конце концов, у тебя же есть какой-то работодатель, не святым же духом ты питался все эти годы. Постарайся его убедить, объяснить положение. Он должен понять… Что я, учить тебя должна?
— Нет, конечно.
— Я позвоню завтра в это же время, так тебя устроит?
— Устроит.
— Почему ты так односложно отвечаешь? Ты не пьян?
— Нет. Как у вас дела? Как сотрясение мозга? Преступников ищут?
Она помолчала.
— Это все тебя не касается, — сказала она. — До завтра.
Он повесил трубку и глубоко вздохнул. Провел ладонями по щекам.
Совершенно другой человек.
«Нет, чушь. Человек — это, простите, целый мир. В нем всего очень много, и все это — он, единый и неделимый. Поэтому он таков, каковы его отношения с собеседником. Если отношения не изменились — и человек не меняется. Если отношения стали иными — и человек становится неузнаваемым. А если отношений нет — то и человека нет. У нас с нею отношений нет — и поэтому я для нее просто не существую.
А почему тогда она для меня существует? Ведь у меня с нею отношений тоже нет…
Потому что у меня есть отношения с воспоминаниями о ней. С воспоминаниями о нас; о том едином организме, сложнейшем, норовистом, ныне мертвом, который называется «мы». Он мне дорог, а ей, вероятно, нет; возможно, ей о нем даже неприятно вспоминать. А возможно, она о нем и вовсе не вспоминает. Полное равнодушие. Сдох и сдох».
