— Честно говоря, не ожидала, — ответила она, глядя вперед.
— Не так уж он и бедствовал, похоже.
— Похоже, — согласилась она. Затянулась. — Ты знаешь, он выглядит лучше, чем я думала. По-моему, даже моложе, чем я. Оживленный такой, подтянутый, глаза горят…
Она явно его ревновала к тому, что он выглядит моложе, чем она думала.
Пальмы без меня не сохнут, розы без меня не глохнут — как же это без меня?
Смешно.
Катерина тронула кнопку на дверце, и боковое стекло до половины уползло вниз.
— Чего стоим? — голосом сварливой жены из телерекламы осведомился Бабцев. — Кого ждем?
— Сейчас, — сказала Катерина, стряхнув пепел в приоткрытое окошко. — Перекурю чуток. Не опоздаем, времени с запасом.
— Кури, кури, — великодушно разрешил Бабцев.
— Откуда у него столько денег? — вдруг сказала она с искренним недоумением.
— Тебя это обижает? — спросил он прямо.
— Не то что обижает, но… Это как-то противоестественно.
Бабцев усмехнулся.
— И даже несправедливо, — добавила она, словно загнав в крышку гроба последний гвоздь.
— Ну, это уж ты слишком, — качнул головой Бабцев.
— Да я понимаю, что слишком, — досадливо ответила она и снова стряхнула пепел в окно. — Но чувство именно такое. Знаешь, смотрю на него и думаю: вот ведь стоит классический Иван-дурак из этих лентяйских русских сказок. То, что у него докторская степень, умные глаза и впалые щеки, ничего не меняет. Люди землю мордами роют, в работе — как в драке… А этому чистоплюю опять какой-то Конек-Горбунок достался. Свинство. Хочется на все положить с прибором, на все усилия, хлопоты, на весь наш бег в пустоте… на всю эту нескончаемую проклятую камнедробилку, в которую превратилась жизнь… И стать как он.
— Роздал на бедных имущество и нож под ракитой зарыл, — сказал Бабцев с сарказмом.
— Нет-нет, — возразила она, отрицательно помахав сигаретой у себя перед лицом. — Мы же не бандиты, не воры. Мы живем честно. Мы соблюдаем все законы… — Она запнулась, быть может вспомнив, на что предназначались распершие сумочку деньги, но не дала этой неуместной мысли себя сбить. — Так порядочно, как мы, если уж говорить откровенно, немногие теперь живут. Но на носу все время капля пота, и мозги в мыле. У меня не раскаяние, а… Вот такими глазами какая-нибудь дура-язычница, наверное, смотрела на воскресшего Лазаря. Лазарь не должен воскресать. Помнишь старый анекдот? Умерла — так умерла!
— Доктор сказал в морг — значит, в морг, — в тон ее последней фразе добавил Бабцев.
— Вот-вот. А иначе…
Она осеклась.
— Что — иначе? — подождав и поняв, что не дождется продолжения, спросил Бабцев.
Катерина кинула окурок в открытое окно. Потом руки ее с точеной кошачьей мягкостью разлетелись по местам: левая на баранку, правая, на пролете небрежно приголубив ручник — на рычаг скоростей. Одна блестящая, точно хрустальная, туфелька легко отжала сцепление, другая тронула педаль газа; мотор преданно подал голос.
— Иначе всякая дурь лезет в голову, — отрывисто сказала Катерина, отруливая от тротуара и несколько раз коротко взглядывая в зеркальце заднего вида.
Москва горбилась, горбилась спальными высотками навстречу, да и сошла на нет. Потянулось переполненное маршрутками, автобусами и иномарками, петляющее среди помоек и умирающих пригородных деревенек шоссе.
Разруха.
Полная разруха. Оставьте нам Кур-рилы, верните нам Кр-рым… Наша необъятная Р-родина… Вот вам, уроды, — это еще даже не Подмосковье, это ближайшая окрестность столицы. Это трасса к главным воздушным воротам страны. До Кремля полста кэмэ. Шоссе в два ряда, покрытие — одни заплаты и трещины… Домики деревень черные, перекошенные, половина — без стекол в окнах или с окнами, заколоченными досками да фанерой… Завалившиеся изгороди… И свалки, свалки, свалки. Это же позор, вы понимаете? Это клеймо, это Каинова печать на ваших патриотических рылах. Если у человека есть хоть какая-то совесть, он, когда у него такое в горнице, на улице и рта открыть не смеет. Говно сперва подотри, а уж потом бреши про особый путь России да про незаменимый мост из Европы в Азию и обратно, потом разводи турусы про уникальность православной цивилизации!
