Два разудалых голоса с ходу поддержали:
— Даешь батарей — чтоб было веселей!
Потом оставшийся в одиночестве голос Пургена деловито добавил:
— Подержи пиво, я проведу сканирование…
Журанков похолодел, чуя несчастье. Три сумеречных привидения остановились совсем недалеко. Видно было, как перекочевал из рук в руки черный сгусток бутылки, потом в освободившейся пятерне Пургена возник какой-то длинный угловатый предмет. Подъехал к бледному, как поганка, пятну лица.
— Не просекаю, — сказал Пурген после паузы. — Переместимся…
Они захрустели мимо Журанкова.
— Ага, — сказал Пурген.
Что-то резко, с металлическим призвуком щелкнуло, будто тенькнула стальная тетива, и соловей захлебнулся. И мгновением позже снизу, уже от земли, долетел короткий легкий звук падения чего-то почти невесомого, крохотного…
— Есть контакт, — сказал Пурген удовлетворенно. — Пошли проверим. Соловей или… это… Может — птеродактиль!
Ноги перестали держать Журанкова; он опустился на шаткую скамейку. В кустах ворочалось и хрустело.
— Ну чо, нашли?
— Не. Темно. И мокро. Идиотская идея.
— Пиво отдай.
— Я же говорил — три надо было брать…
Если бы Журанков мог, он бы их сейчас убил. Просто убил, без тени жалости и без малейших колебаний. Не от злости, не от гнева — а как санитар, чтобы их больше никогда и нигде не было. Это уже не люди, и людьми они уже не станут… И уже даже не животные. Вот соловей — животное, а эти — нет. Как их назвать? Ржа? Плесень? Трупный яд?
И одновременно каким-то странным, нелепым вывертом души Журанкову было их нестерпимо жалко. Все мы, все, думал он, растерянные несмышленыши, от бесцельности озверелые и нелепо тычущиеся на темном кладбище идей и надежд.
Он допил водку.
Не помогло.
Совсем смерклось, когда он вышел с кладбища. За деревьями, за поросшей кустарником низиной речки, далеко-далеко на улицах угадывался свет редких фонарей. Тучи обливал мутный оранжевый отсвет, и это позволяло, ошалело таращась, хоть как-то не влезать в лужи. На открытом пространстве стало чуть светлее. За мостиком была колонка водопровода, откуда в дни массовых посещений копошащиеся на могилах люди наперебой брали воду для цветочков, и Журанкову пришло в голову завернуть умыться. Глаза и веки жгло от слез — то ли пьяных, то ли просто выдавленных жизнью.
Перед мостом торчал, сунув руки в карманы куртки, еще один черный силуэт.
— Долгонько вы, Константин Михайлович, я уж заждался.
Журанков остановился, стараясь разглядеть обратившегося к нему человека. Голос был совершенно незнакомым. И лицо незнакомо.
— Что еще? — чуть снова не заплакав от смертельной усталости, выдавил Журанков. Он не хотел ни видеть никого, ни слышать, а люди лезли, лезли к нему из жизни — общительные, как пираньи; и он должен был подставляться им, не то они обидятся.
— Не буду ходить вокруг да около, — сказал человек. — Час поздний… Промозгло… Постараюсь покороче. Я представляю организацию — довольно влиятельную, сразу должен оговориться, весьма и весьма влиятельную, — которая интересуется результатами вашей многолетней работы. И в «Сапфире», и впоследствии.
Журанков ничего не почувствовал. Это было уже слишком, за гранью реальности. Дети на кладбище, думал он.
— Вы довольно давно не виделись с сыном, не правда ли?
Земля под Журанковым зашаталась, будто подгнившая скамейка.
— Довольно давно, — с трудом разлепив пересохшие от водки губы, ответил он.
— Он у вас от безотцовщины совсем сошел с пути, Константин Михайлович. Отчим — это всего лишь отчим… Ответственности за сына и его будущность с вас никто не снимал.
— Я знаю, — хрипло сказал Журанков, совсем уже ничего не понимая, но твердо зная, что действительно виноват.
— Да? — с сомнением отозвался незнакомец. Помолчал, вглядываясь из темноты Журанкову в лицо. — Что ж, отрадно, если так… Но это все слова. Даже если вы говорите искренне — пока это только слова. Тут вот какое дело… Ваш Владимир связался с бандой фашистов. Это даже не нацболы, и не какие-нибудь мирные баркашовцы — это совершенно страшные люди. Убийцы. Истребители инородцев.
— Что за чушь вы мелете…
