Не решил еще в деталях, но в принципе знал. Или вниз головой с моста, или как-то так. Материалы у Алдошина, и «Полдень» теперь без Журанкова, наверное, справится… А ТАМ до него никто не доберется. А когда до него будет не добраться, они и от Вовки отстанут. Зачем им Вовку сдавать, если Журанкова все равно нет.
А того, кого погубил Вовка, все равно не вернешь…
Про него лучше вообще не думать. В голове не укладывается…
— Я-то выберусь, — бодро сказал Журанков. — Контрразведка тоже ведь работает.
Сын медленно, с сомнением покивал. И вдруг застенчиво, очень по-детски глянул на Журанкова.
— Слушай… Глупо, но… ты помнишь стих про бегуна?
— Про бегуна? — обалдело переспросил Журанков.
— Ну да. У меня где-то в мозжечке застряло… еще с тех времен… — Вовка неловко отвел глаза. — Ничего толком не помню. Про бегуна, и все…
Какие-то тяжелые, вихляющиеся жернова медленно провернулись у Журанкова в голове.
— Погоди… — пробормотал он.
— Время от времени всплывает, настойчиво так… Как бы солнце, яркое такое, песчаная дорожка среди высоченной, с меня ростом, травы, я к тебе бегу — а ты мне стих потом читаешь… Про бегуна.
Широкая улыбка проступила на лице Журанкова. Даже не проступила — медленно всплыла откуда-то из невообразимой черной бездны.
— Это мы дачу в Токсово снимали… — проговорил он мечтательно. — В восемьдесят девятом. А озеро помнишь?
Сын помолчал.
— Вроде… — неловко улыбнулся он.
— Ну, тогда… Тогда и я вроде помню.
Журанков запрокинул голову и снова уставился в небо. Он так туда хотел…
Жена хорошо читала стихи, сам-то он всегда стеснялся.
— Вот человек… — начал он. Горло перехватило. Кто бы мог подумать… Про бегуна, да… Он и забыл давным-давно. А теперь вот вспомнилось, будто и не забывал. Он прокашлялся. Сын нетерпеливо смотрел ему в лицо.
А он бежал, размахивая что было сил руками и косолапя, и шлепая сандаликами по крепко сбитому, утоптанному песку, и тыкался лицом мне в ноги, обнимал мне колени и победно кричал: «Я бегаю быст-р-ро, как пуля!» Он был горячий, как солнечный зайчик, и от него звонко пахло детством… А кругом жужжали шмели.
Журанков умолк. Несколько мгновений в воздухе, медленно распадаясь, еще жил грохот жуткого, точно египетские пустыни, пространства, разделившего ту дачу в Токсово и этот скверик в Москве — пулеметный грохот трассирующих годов, что очередью пролетели над головами ошеломленно пригнувшихся людей. Потом растаял.
— Спасибо, — тихо сказал Вовка. У него чуть дрожали губы. — Это тот. Хотя… теперь оказалось, что он совсем не про то…
Десять минут назад он сказал, будто не знает, что делать. Вернее, просто плечами пожал. Теперь уже знал. Правда, не стоило говорить об этом вслух.
Надо пойти и всю эту вражью сволочь заложить. И пусть его, Вовку, тоже судят. Пусть тоже сажают — заслужил. Телефоном мужика бил по голове уже сам, никто другой, ни на каких провокаторов не свалишь. Мужик-то хороший, тоже друга спасал, между прочим. Без колебаний под мой ствол полез. И Ярополка только в стену приложил, бережно. Мне про «неотложку» кричал. А я его… Как подлец. Сзади.
Даже говорить не о чем.
Не сумел Родину спасти, так надо хоть не мешать ее спасать этому… ну, вот этому вот…
Папе.
Когда я к ментам соскочу, а банду заметут, он шпионам приветливо сделает ручкой — и чуки-пуки, все путем.
Маму жалко…
Зато каких шмуздюлей получат от своих заморских хозяев те суки, что все это затеяли!!
— Беги, бегун, — тихонько повторил Вовка.
