– Да не в том дело… У нас прям как в листовке. Евреи едут на шее русского народа и его же учат русской культуре.
Некоторое время она озадаченно молчала. А его зудяще тянуло говорить с нею именно об этом. Она казалась живым опровержением всех мерзостей, и ему невтерпеж было опровергать их ею снова и снова. Бескомпромиссно, в лоб.
– Ну, поучи ты меня, – попросила она.
Он порылся в памяти, пытаясь сообразить, чему бы такому мог научить ее. Федоров… Воскрешение отцов, блин, Страшный суд… Плохо дело, подумал он.
– И вообще, знаешь, я к тебе на спину не просилась, – сказала она; тогда он понял, что она все-таки опять обиделась, только старается не подать виду.
А его будто черт какой-то бодал.
– Именно, – сказал он. – Там и про это сказано. Русские, мол, всемирно отзывчивые. Сами себя по доброте душевной предлагают в ярмо. Мы ж богатыри, у нас, мол, сил на всех хватит. А остальные уже к этому привыкли и не только благодарности не испытывают, но относятся как к должному. И если русские их на плечи не сажают, а говорят: идите своими ногами, в ответ тут же в крик: как это – своими ногами? Это же притеснение по национальному признаку! Русские хотят нас поработить и истребить!
– Знаешь, это то же самое, что верить, будто панночка взаправду на Хоме летала, – непонятно, но очень сухо сказала она. – Тебе надо прочитать речь Достоевского, где он ввел понятие всемирной отзывчивости русских. Сравнишь.
Он только головой покачал.
На сей раз они молчали долго. Тянулся, пожалуй, уже пятый километр; Вовка начал уставать.
– Ты не устала висеть-то? – чуть принужденно спросил он; очень трудно возобновлять разговор с тем, кого ты явно обидел.
– Нет, – односложно отозвалась она.
Конечно, устала. Руки затекли, конечно. Приподняты, пережаты, кровь отлила… Он постарался покрепче подхватить ее под коленки. Спустить ее наземь и дать отдохнуть? Нет, нельзя, холодно.
– Расскажи еще что-нибудь, – попросил он.
– А я как раз думала об этом, – призналась она. – Только не знала, как предложить. Мне показалось, ты обиделся.
У него точно гора с плеч свалилась.
– А ну, – сказал он, непроизвольно улыбнувшись до ушей, – давай развлекай меня разговорами.
– Сейчас, – с готовностью отозвалась она. – о ты, пожалуйста, не смейся.
– Почему? – удивился он.
– А потому что… Потому что я стесняюсь, – четно сообщила она. – Ладно, если захочешь -смейся. Это опять про космос… Тут правда место такое. И звезды. В Москве я никогда столько звезд не видела. Я недавно как уставилась на них, так даже сразу стих придумала.
Это его добило.
– Ты еще и стихи пишешь?
– Первый раз, – утешила она. – Хочешь, прочитаю?
– Еще бы! – ответил он без колебаний.
Она немножко помолчала, набираясь смелости. И сказала:
– Млечный Путь, а, Млечный Путь! Уведи куда-нибудь.
Это очень странно прозвучало. Доверчиво и мягко, будто фитюлька обращалась с незамысловатой просьбой к родному человеку.
Или к человеку, от которого ждет только добра.
"Мальчик, а, мальчик…" – вспомнил Вовка.
– А по Млечному Пути можно далеко зайти… – проговорила она, интонацией дав понять, что под"далеко" имеет в виду отнюдь не одни лишь райские кущи. И, чуть помедлив, закончила: – Но без Млечного Пути – просто некуда идти.
Вовка подождал. Может, это не все, может, есть еще продолжение, и фитюлька театральную паузу держит. Но – нет. Он даже затылком чувствовал, как она робко ждет его восхищения.
– Ну, ты прямо… это… – Он порылся в памяти, стараясь взять по максимуму, чтобы фитюльке стало приятно. – Прямо Анна Ахматова!
– По-моему, у меня философски глубже, – серьезно сказала фитюлька. Вовка только головой качнул: вот наглая… А врет, что стесняется. И тут услышал, как она хихикает ему в шею – сначала тихонько, потом громче, от души. Шее стало жарко, точно летним солнцем припекло. Это она пошутила, облегченно понял Вовка и засмеялся с нею вместе. И будто бежать стало легче.
– Слушай, а может, все-таки расскажешь, зачем тебе космос?
– Трудно объяснить, – отозвался Вовка. – Я еще сам не очень…
– Ой, я забыла! Молчи, молчи, береги дыхание!
– Да ничего, я еще в форме… Просто у меня пока… больше ощущений, чем мыслей. Понимаешь… Людям иногда надо иметь куда разъехаться. Когда все впритык, непонимания и злости больше, чем на просторе. Я по себе знаю. Это даже между близкими так. А между народами и подавно. У нас в мире столько злости, столько обид… Люди многие уже и сами бы рады от них избавиться… А въелось. Я вот иногда думаю. Кто-то, скажем, какую-нибудь занюханную долинку между гор двадцать лет делит и поделить не может. А предложить им по целой планете? Не Луну дохлую, конечно, и не Марс… А настоящие, полноценные планеты. Они называются землеподобными, ты, наверное, знаешь. Вот тогда станет видно, кто чего стоит. Кто способен жить сам, тот и будет. Да еще и развернется в полную силу. А кто потянется вслед за теми, от кого якобы хотел избавиться, кого крыл на весь свет… Стало быть, и вправду паразит. Момент истины, понимаешь?
