– Знаешь, – негромко и убежденно проговорил он; – я думаю, градус советской агрессивности был сильно преувеличен. Штатники тоже допекли тогда. Старцы кремлевские в своем маразме не зря пытались как-то сопротивляться. Метили общечеловеки якобы в коммунизм, а палили-то во всех нас… Теперь ясно, что коммунизм был только донельзя удобным предлогом, а палили они просто в нас. И к тому же… Если и были у кого-то из товарищей поползновения потоптать Европу родимой кирзой – их где-то можно понять. Им же тогда в Ниццу, скажем, на отдых не попасть было иначе, как только ее завоевать. Вот они и мечтали… А теперь – коль бабла нарубил достаточно, езжай! Свобода, демократия, весь мир в кармане. И конец агрессивности. То есть агрессивность отдельных деловаров даже возросла, бабло-то рубать надо, но агрессивность государства – под откос. Зачем танками, когда можно просто аэробусом?
– Ну, тебе мозги промыли, – скривился Бабцев.
– Ох, да оставь. Это космос, понимаешь? Космос! Китайцы и те уже на Луну собрались! Кончится тем, что… Будем будто на голом островке сидеть, обхватив коленки, и смотреть с тоской, как по горизонту ходят туда-сюда лайнеры под чужими флагами. А сами туда даже на шлюпке поплыть не можем – проси сперва у тех лайнеров разрешения, да потом шлюпку у них проси. Так можно жить?
– Люксембург какой-нибудь живет и не страдает.
– Ну, знаешь… Ему, Люксембургу, привезут. Он маленький, ему немного надо.
– А нам, значит, много.
Кармаданов в ответ лишь тяжело вздохнул. Помолчал. Бабцев, откинувшись на спинку стула, с торжествующим прищуром смотрел на него – нечем крыть.
А Кармаданов вдруг сказал:
– Люксембургу просто за деньги привезут, а над нами еще поиздеваются всласть, да и спросят втридорога.
– О! А ты не думал – почему?
– Думал. Просто по старой памяти, Валя. Вот как ты до сих пор успокоиться не можешь…
– Нет, дорогой. Потому что Люксембургу все надо исключительно для жизни людей, мирных люксембуржцев. А нам – чтобы перед всеми нос задирать, учить всех уму-разуму, а кто не слушается, тех отечески стегать и шлепать. Вот почему.
– Нет, – твердо сказал Кармаданов. – Потому что Люксембург никому не соперник, а мы… Даже теперь, когда все рыхло и ненадежно, как гнилушка в болоте, все равно – одна из мощнейших держав. А если вдруг очухаемся? Вот почему. Кому нужен такой конкурент?
– Все ясно, – проговорил Бабцев. – Военно-патриотическое воспитание у вас там, я смотрю, на высочайшем идейно-художественном уровне. Быстро они тебя… Чаю налить еще?
– Налей.
Некоторое время они молчали. Бабцев с демонстративной, аффектированной тщательностью и заботливостью – идейные разногласия никогда не помешают нам остаться друзьями, верно? – налил Кармаданову свежего чая.
– Я вот что еще скажу, – проговорил Кармаданов. – Можно доводы подбирать и так, и этак. Но… Понимаешь, я когда узнал… увидел, как увлеченно они там… Просто именины сердца. Даже не могу сказать почему. Казалось бы, ну что мне этот космос? Никогда я им не увлекался, не интересовался. И вдруг… Ну, я не могу тебе это иначе описать – будто какая-то дверь из тесного, темного, пыльного чулана открылась в громадный мир. Из спертой духоты на свежий степной ветер… Из плесневелой пещеры в сверкающий бескрайний полдень…
– Пойми, Семка, – задушевно и негромко ответил Бабцев. – Я одно знаю, но зато знаю это твердо, как дважды два. Вот ты про море, про чужие лайнеры… Нам ведь даже лишней мили территориальных вод дать нельзя – мы их в помойку превратим. Один процент прожрем, пять процентов растащим, остальные проценты – засрем. Ни себе, ни людям. Как с Курилами. А дай нам космос, мы и с ним управимся тем же манером. Остальные страны и глазом моргнуть не успеют, как вместо Моря Ясности уже куча русского говна. Так что лучше уж пусть не дают нам шлюпку.
Кармаданов задумчиво покусал губу.
– А мне кажется, – тихо сказал он, – человек начинает превращать жизнь в помойку именно когда чувствует, что нет ему пути дальше и выше. Вот и становится на все плевать. Помнишь, Иов роптал на Бога: зачем свет человеку, путь которого закрыт? А открой ему путь…
– Балда ты, – ласково сказал Бабцев. – Балдой был, балдой остался. Мечтатель. Бутерброд тебе намазать?
Бабцев почти не спал в эту ночь. Ворочался, вставал, даже накапал себе легких снотворных капель… Жарко было, душно, тошно. Рядом спала Катерина, спала мирно и почти беззвучно, у нее сон был – дай бог каждому, а Бабцев мучился. Тревога распухала, как ушиб. Бабцев едва дождался рассвета.
И первое, что он сделал поутру, – это позвонил знакомому корреспонденту "Свободы" Айзеку Рубину и договорился о встрече. Они давно знали друг друга, и если бы встречались чаще, можно было бы сказать, что они дружат.
