В течение следующего часа он казался занятым сверх обычно, но некоторое время спустя подошел ко мне и сказал, что послание передано. А позже Регис передал и ответ: самолет ждет нас, но не в Карфоне, а в небольшой деревне рядом в фортом Кадарин, где мы оставили свои грузовики.
Когда вечером мы разбивали лагерь, у нас была дюжина проблем, нуждавшихся в практическом решении: время и местонахождение форта, успокоение испуганных Следопытов, которые отважились покинуть лес, но не смогли заставить себя перейти через реку, посильная помощь больным, но после того, как я сделал все от меня зависящее и после того, как наш лагерь утих — я присел возле крошечного костерка и стал смотреть в него, мучительно уставший. Завтра мы перейдем через реку и несколькими часами позже будем в терранской Штаб-квартире. А потом…
А потом — потом ничего. Я исчезну, буду полностью лишен возможности существовать — разве что в качестве призрака, тревожащего Джея Элисона в сновидениях. Как только он вернется к холодной обыденности дней, я стану не более, чем шелестом ветерка, лопнувшим пузырем, растаявшим облаком.
Роза и шафран гаснущего огня придавали форму моим видениям. Вновь, как в Гнезде Следопытов, Кила скользнула ко мне мимо огня. Я взглянул на нее и вдруг понял, что мне этого не вынести. Притянул ее к себе и пробормотал:
— О, Кила, я не смогу даже вспомнить о тебе!
Она оторвала мои руки и сказала настойчиво:
— Послушай, Джейсон. Мы рядом с Карфоном, отряд до цели могут довести другие. Зачем тебе возвращаться с ними?
Давай уйдем и никогда больше не вернемся. Мы сможем… — она остановилась, отчаянно покраснев, затем ее покрыла внезапная бледность и, наконец девушка произнесла шепотом. — Дарковер — большой мир. Нам найдется, где спрятаться. Я не думаю, что будут искать слишком далеко.
Они бы не стали искать. Я мог сказать Хендриксу, (не Регису, телепат моментально мог бы меня разгадать) что отправляюсь в Карфон с Килой. К тому времени, когда поймут, что я сбежал — они будут слишком заняты, обустраивая Следопытов в Терранской зоне. Как сказала Кила: «этот мир велик». И я в нем не буду одинок.
— Кила… Кила, — беспомощно сказал я и, целуя, прижал ее. Она закрыла глаза, а я долго глядел в ее лицо. Оно было прекрасное, неженственное и смелое и все остальное в ней было красиво. Это был взгляд прощания и я знал это, если она не знала.
Вскоре она чуть отодвинулась и ее ровный голос был более плоским и невыразительным, чем обычно.
— Нам лучше уйти, пока все не проснулись, — она увидела, что я не двигаюсь. — Джейсон…
Я не мог смотреть на нее. Приглушенно (из-за рук, прижатых к лицу) я сказал:
— Нет, Кила. Я обещал Старому заботиться о своем народе в терранском мире.
— Ты не сможешь там заботиться о них. Ты не будешь собой!
Я вяло возразил:
— Я напишу письмо, чтобы напомнить себе. У Джея Элисона очень сильное чувство долга. Он позаботится о них. Ему это будет не по душе, но он будет делать это до последнего вздоха. Он лучше, чем я, Кила. Тебе надо забыть обо мне. Меня никогда не было.
Это был не конец. Она умоляла и я не знал, как пройти сквозь этот ад и не уступить. Но в конце концов она убежала, заплакав и я вытянулся возле огня, проклиная Форса, собственную глупость, а более всего проклиная Джея Элисона, ненавидя свое «второе я» мучительной болезненной ненавистью.
Но перед рассветом я проснулся при отблесках огня и вокруг моей шеи были руки Килы, тело ее было прижато к моему и сотрясалось конвульсиями плача.
— Я не могу убедить себя, — плакала она. — И я не могу изменить тебе — и не стала бы, если бы могла. Но я могу, пока могу — я буду твоей.
Я прижал ее к себе. И на мгновение мой страх перед завтрашним днем, ненависть к человеку, который играл моей жизнью, были смыты сладостью ее рта, теплого и жадного. В свете рождающегося дня, в отчаянии и зная, что все забуду — я взял ее…
Чем бы я ни стал завтра, сегодня я был ее.
И я понял, что чувствует человек, когда любит в тени смерти — хуже, чем смерти, потому что предстояло жить холодным призраком в себе самом, жить холодными днями и ночами. Время текло и в отчаянии мы пытались уместить целую жизнь в несколько украденных часов. Но когда я посмотрел в мокрое лицо Килы в свете зари, моя горечь исчезла.
Я могу исчезнуть навсегда. Стать призраком, никем, быть унесенным ветром человеческой памяти. Но в этой последней гаснущей искре воспоминаний я навсегда буду благодарен (если призраки имеют благодарность) тем, кто вызвал меня из ниоткуда и дал познать это: дни борьбы и дружбы, чистые ветры гор, вновь дующие в лицо, последнее приключение, теплые губы женщины в моих руках. За эти немногие дни я прожил больше, чем мог бы прожить Джей Элисон за все белые стерильные годы. Я прожил жизнь. Я не буду больше винить его.
На следующее утро, войдя в пределы небольшой деревни, где нас должен встречать самолет, мы обнаружили, что жилища полностью опустели: ни одна женщина не ходила по улицам, ни один мужчина не вышел на обочину, ни одни ребенок не играл на пыльных площадках.
