Обстановка комнаты производила странное впечатление. Мягкие смирнские ковры покрывали пол, и на них были в беспорядке брошены вышитые золотом и цветными шелками подушки. Низкие тахты с пёстрыми «мутахи», низкие кресла, большой аквариум с золотыми рыбками, с искусно устроенным фонтанчиком, вокруг невысокие, широколистные пальмы в кадках, — и в углу икона с тихо теплящейся перед ней лампадкой. Тонкий, но удушливый аромат поднимался от золотой высокой курильницы чеканной работы в виде острого трилистника. О потолка на золотых цепочках свешивался матовый фонарь. Отблеск заходящего зимнего солнца играя в воде аквариума, где резвились рыбки, и на золотых цепочках фонаря.
Если бы не икона в углу, эта тёплая, наполненная пряным ароматом комната могла бы показаться уголком, перенесённым из дворца какого-нибудь калифа. В низком кресле сидела молодая девушка, а у её ног примостилась на ковре старая женщина в типичном татарском уборе на голове, в шитой золотом чухе[39].
Эта девушка была княжна Прасковья Григорьевна Юсупова, дочь подполковника Преображенского полка, первого члена Военной коллегии князя Григория Дмитриевича, внучка Абдул — мирзы, потомка ногайского князя Юсуфа. Её чисто русское имя Прасковья так же казалось странным, как и икона с мирной лампадкой в этой убранной по-восточному комнате.
Прасковья Григорьевна, Паша, как звали её близкие, была красива нерусской красотой. Большие чёрные глаза, едва заметно выдающиеся скулы, резко очерченный, но небольшой и тонкий орлиный нос выдавали её происхождение. Чёрные волосы были заплетены в две тяжёлые косы, перевитые цветными лентами.
Во всём лице её, прекрасном и суровом, было выражение дикой и упрямой воли.
Сидевшая у её ног женщина была выкормившая её татарка Сайда, которую князь окрестил, назвав Софией. Несмотря на свои тридцать пять лет, Сайда выглядела почти старухой. Она была страстно привязана к княжне, и, кажется, это была единственная привязанность в её жизни. Муж её давно умер где-то на стороне, умер и ребёнок, едва родившись.
Хотя при чужих Паша всегда называла свою старую кормилицу Софьей, но наедине звала её Сайдой. Это имя предпочитала и кормилица, и сам отец — князь нередко называл её так.
Прасковья Григорьевна сидела глубоко задумавшись, сдвинув чёрные брови, опустив руки. На коленях у неё лежал кусок синего бархата, который она вышивала серебром.
Солнце зашло. В комнате потемнело.
— Зажечь огонь, моя звёздочка? — тихо спросила Сайда.
— Оставь, — коротко ответила Паша, словно пробуждаясь от своих мыслей, тихо вздохнула.
— А ты не томись, — заговорила Сайда. — Что ты всё сидишь да молчишь и думаешь. Нехорошо много думать. Судьбы не изменишь. Сама знаешь.
— Оттого-то и думаю, — ответила Паша, — что судьбы не изменишь, а что будет — не знаю.
— Будет счастье, много счастья, — сказала Сайда. — Носишь камень?
— Ношу, — произнесла Паша и вынула из-за пазухи висевший на тонкой золотой цепочке вместе с крестом и образком чёрный плоский камень с узорной надписью.
И это — крест и амулет на одной цепочке — было так же странно и неподходяще одно к другому, как обстановка комнаты и икона, как сама княжна и её имя.
— Носишь, так и не бойся, — уверенно сказала татарка и, поднявшись с ковра, положила тихо руки на колени княжны и радостно продолжала: — Чего томишься? Он будет твой, он любит тебя. Вот скоро вернётся…
— Любит? — страстно воскликнула Паша. — Любит? Почём знаешь?.. Смотри, сколько красавиц сейчас на Москве… Лопухина, Нарышкина, Измайлова… Да всех и не перечесть… А я… Ведь они меня зовут черномазой.
И на её смуглом лице проступил румянец.
— А ты лучше всех, — ответила Сайда.
— Ах, Сайда… любит, любит!.. Ты всё болтаешь. Зажги огонь.
Княжна резко встала.
Сайда поднялась, опустила фонарь, подошла к курильнице, зажгла от углей палочку душистого алоэ и засветила фонарь. Потом опустила тяжёлые занавеси окна. После этого она снова села на ковёр, поджав под себя ноги.
Матовый свет фонаря с лёгким зеленоватым оттенком производил впечатление лунного света; Лицо Паши казалось бледным, и ярче горели на бледном лице чёрные глаза.
Она ходила по мягкому ковру, сжав за спиной тонкие руки.
А Сайда тихо и монотонно говорила:
— Сайда всё видит. Сайда ночи не спит, всё молится и гадает. И разве мужчина может спрятать любовь? Любит он тебя… И сама ты это знаешь…
Княжна вдруг улыбнулась. Да, это правда, разве может мужчина, особенно юный, скрыть свою любовь от любящей женщины?
— Сайда, милая Сайда, — воскликнула Паша и, подбежав к татарке, крепко обняла её и поцеловала в морщинистую щёку. — Любит, любит… Федя, милый, — в неудержимом порыве прошептала она.
И она вспомнила робость Дивинского в её присутствии, его загорающиеся глаза, трепетное пожатие его руки. Она не знала, не задумывалась и знать не хотела, какая сила потянула её к этому стройному, юному офицеру с серыми смелыми глазами, смотревшими на неё с таким робким обожанием. Между ними ещё не было сказано ни слова, но они поняли друг друга. Князь смотрел, по-видимому, благосклонно на их зарождающееся чувство.
