Но новая мысль опять омрачила её настроение.
— Двенадцать дней его нет, — упавшим голосом сказала она. — Что с ним, вернётся ли?
— Почему не вернётся? — возразила татарка. — Он не дитя, да и не один поехал.
— Ах, ты ничего не понимаешь! — с досадой крикнула княжна, топнув ногой. И снова беспокойно заходила по комнате.
От отца она знала всё значение посольства, и хотя не вполне понимала создавшееся положение, но, видя отца озабоченным и тревожным, сама не зная чего, боялась.
Последние два дня Григорий Дмитриевич был до такой степени озабочен, что с утра, пока ещё дочь спала, исчезал из дому и возвращался, когда она опять уже спала. По получении известия от верховников о согласии Анны на кондиции, князь принял самое деятельное участие в обсуждении вместе с верховниками, которые его особенно чтили и уважали, вопросов, касающихся дальнейшего устройства управления.
Под влиянием смутных опасений Паша решила пойти узнать не дома ли отец.
— Я пройду к отцу, — сказала она и вышла из комнаты.
По узкой лестнице она спустилась на первый этаж, где были приёмные комнаты и деловой кабинет. Многочисленные лакеи уже зажигали огни.
Через ряд просторных зал, где Григорий Дмитриевич не раз устраивал волшебные празднества в честь юного императора, через огромную столовую Паша прошла к кабинету отца. У дверей она встретила приближённого лакея князя, Константина.
— Сиятельный князь ещё не вернулись, — почтительно доложил лакей.
— Как вернётся, хоть ночью, сейчас же оповестить меня, — приказала княжна.
Она повернулась и медленно направилась назад.
Она подходила к приёмной зале, как вдруг услышала голос, при звуках которого у неё похолодело сердце и словно отказались служить ноги. Волнение её так было велико, что она опёрлась о косяк двери.
— Так когда же вернётся князь? — спрашивал молодой громкий голос Дивинского.
— Неизвестно, Фёдор Никитич, — ответил старческий голос дворецкого Тихона.
— Ну, так я подожду, — отозвался Дивинский.
— Притомились, батюшка, — говорил Тихон. — Не выкушаете ли винца с устатку?
— Вот это дело, старик! — весело ответил Дивинский. — И устал я очень, да и есть охота.
— Сейчас, сейчас, батюшка Фёдор Никитич, — послышался голос Тихона.
Вся дворня любила Дивинского за его приветливый, всегда ровный нрав, за его щедрость. Его отец Никита Ефимыч был близким: другом князя Григория Дмитриевича и по жене приходился ему дальним родственником. Последние годы Никита Ефимович был по болезни в абшиде[40]. Он умер в чине генерал-поручика в своём родовом имении близ Тулы в начале царствования Петра II, оставив своему сыну большое состояние; своей матери Фёдор Никитич не помнил. Умирая, Никита Ефимыч поручил своего сына заботам князя Юсупова. И тогда же Григорий Дмитриевич обласкал сироту, бывшего уже поручиком гвардии, и при переезде двора в Москву взял его с собой в качестве адъютанта.
В Петербурге юный Дивинский, ведя праздную и рассеянную жизнь, сравнительно редко бывал в доме Юсупова, но с переездом в Москву отношения стали теснее, и Фёдор Никитич стал уже вполне своим у князя. Своим считал его князь, своим считали его дворовые и слуги князя, и сам он чувствовал себя в доме князя как у себя.
Красота Прасковьи Григорьевны не могла не произвести на него впечатления, а постоянная близость во время непрерывных празднеств при Петре II обратила это впечатление в более глубокое чувство.
Паша услышала тяжёлые, шаркающие шаги Тихона, спешившего распорядиться. Шаги затихли. Дивинский остался, видимо, один.
Паша уже овладела собой. Она смело раскрыла дверь и вошла в залу. На большом мягком кресле, вытянув ноги в грязных ботфортах с раструбами, сидел Дивинский. Шляпа валялась вместе с крагами на ковре. Голова Дивинского опущена на грудь. Очевидно, он очень устал, и им сразу овладела дремота… Он был без парика, который ввёл в форму офицеров покойный император. Короткие, тёмно-русые кудри были встрёпаны. Глаза закрыты.
Княжна на цыпочках, затаив дыхание, подошла к нему. Но привычка бодрствовать и во сне, приобретённая за последние тревожные дни, сказалась. Как ни были легки её шаги, Дивинский раскрыл глаза, поднял голову и мгновенно вскочил на ноги.
С улыбкой, сияющими глазами глядела на него княжна.
— Княжна! Прасковья Григорьевна! — радостно воскликнул Дивинский, и яркая краска залила его лицо.
Он сделал шаг вперёд, но тотчас смущённо остановился, опустив глаза на свои грязные сапоги. Его камзол также был не особенно чист. Сразу было видно, что он приехал сюда прямо с трудной дороги.
Несколько мгновений они, смущённые, молча стояли друг перед другом. Как всегда бывает в таких случаях, женщина скорее овладела собою.
— Здравствуйте, Фёдор Никитич, — почти спокойно произнесла она, протягивая ему руку.
Но рука её была холодна и дрожала. Дивинский почтительно ж робко едва прикоснулся к ней.
— Ну, как… вы здоровы? Слава Богу!.. — говорила Паша, не спуская с него глаз.
Мало-помалу и Дивинский овладел собою. Он поднял голову.
— Я прямо с дороги, мне надо видеть Григория Дмитриевича, — начал он. — Я не ожидал увидеть вас сегодня. Простите за мой вид.
