– Я могу идти? – С надеждой спросил у него Севергин.
Тот тяжело вздохнул, нащупал пачку сигарет и, не глядя в лицо Егора, сказал:
– Дела наши скорбные, Егорушка. Гаишники подъехали, осмотрели твое поврежденное транспортное средство...
– Ну что там, не томи, Никодимыч!
– Что-что... в машине твоей героин нашли. Сейчас опергруппа на месте разбирается. На первый взгляд, пакет – чистый: вообще без отпечатков. Похоже на подставу, но случай все равно неприятный. Похоже, ты с кем-то поссорился...
– Я, крестный, со счастьем своим поссорился и совести хребет сломал.
Севергин сник, догадавшись, что Квит выполнил свою угрозу. Наркотики в багажнике – это его стиль. Может быть, он всего лишь хотел поиграть, припугнуть, но дело-то заварилось серьезное, с кондачка не разберешь.
– Сейчас с тебя пальчики снимут для ясности. Ну, ты не волнуйся, разберемся, а ты пока в КПЗ посиди, маленько...
Панин в своей отеческой заботе чуть было не сказал «отдохни».
С ладоней Егора сняли отпечатки. Обтерев пальцы от липкой краски, он попросил:
– Можно я в больницу позвоню?
Панин кивнул. Севергин долго набирал номер родильного отделения Сосенской горбольницы и, когда дозвонился, окаменел, слушая голос на том конце провода:
– ...Роды произошли на двадцать шестой неделе. Ребенка спасти не удалось... Роженица уже переведена из реанимации в общую палату.
Через день Севергина вызвали на первый допрос.
Следователь где-то замешкался, и словно случайно зашедший в кабинет Панин успел сочувственно шепнуть:
– Знаешь, Егор, аркан-то на тебе еще туже затягивается. Что-то тут не так. Прогнали твои «пальчики» по федеральной базе...
Панин плаксиво, по-бабьи сморщил лицо, не решаясь выговорить главное:
– Ты же крестник мой, Егорушка. Я же на свадьбе твоей посаженным отцом гулял...
– Говори, Никодимыч, хуже мне уже не будет.
– Ты тут в столицу через день летал. Скажи, ты с Черносвитовым встречался?
– Да...
– Вот как... А по какому поводу?
– Я расследовал дело Ивлевой, а он проходил как один из свидетелей. А почему ты спрашиваешь?
– Ладно, Егор Сергеевич, скажу напрямки. По твою душеньку из столицы прикатили. Официально: якобы снять показания, но я по своим каналам больше узнал. Короче, Черносвитов найден мертвым у себя на квартире. Смерть наступила три дня назад от проникновения в череп постороннего предмета.
– Пули?
– Нет, серебряного кинжала, похожего на стилет. Пробита переносица и лобная кость, кинжал вошел глубоко в мозг. И что хуже всего – на том кинжале твои отпечатки.
– Говори, Никодимыч.
– Да я вроде все сказал. Единственный, кто держал эту штуковину кроме Черносвитова, был ты и только ты. Я уже искал лазейку, как бы тебя выдернуть. Твои пальчики вроде немного смазаны пальцами потерпевшего, но следствие считает, что орудие из рук вырывали, а значит, наличествует факт борьбы. Кроме тебя и Черносвитова, никто к кинжалу не прикасался, это точно установленный факт. В книге посетителей музея ты расписался, на камере слежения у его дома твоя машина отметилась в вечер убийства. На тебя сначала по машине вышли. А тут еще эти отпечатки... Мистика какая-то.
– Мне будет предъявлено обвинение?
– Да, обвинение серьезное...
Внешне Севергин оставался спокоен и даже равнодушен к собственным злоключениям. На допросе отвечал по-армейски четко, признав факт неприязненных отношений, вызванных чувством ревности, и то, что действительно держал в руках орудие убийства – кинжал с насечками-рунами, отрицая лишь свою вину в убийстве музейного хранителя. Никакого внятного объяснения случившемуся на Полянке, отметающего от него обвинения, он предоставить не смог. Следствие обещало быть коротким. На днях его переправят в Москву для судебного разбирательства, и все будет кончено. Всеми своими ожившими инстинктами, всею дарованной ему интуицией и напряжением воли Егор жаждал истины, она для него равнялась свободе и солнечному свету. Отлученный от этих первичных людских радостей, он продолжал решать головоломку со многими неизвестными.
Так уж повелось сызмальства, что во всем искал и находил Егор Севергин скрытую суть, объединяющую всякую внешнюю несхожесть.
– Да зачем тебе суть-то, милый? – Изумлялась его расспросам бабка. – Суть, она везде едина... Что на кроснах, что в мотке.
В подтверждение своих слов бабка доставала из сундука моток крепкой суровой сути, надевала на гребень прялки клок козьего пуха и садилась за пряжу. И когда стал он старше, то открылось пытливому отроку, что судьба вовсе не «суд божий», а нить бытия, которую свивает из охлопков мыслей и основы явных дел небесная пряха. Теперь вместо радужной пряжи вилась под ее пальцами черная, точно высмоленная нить.
