Звезда волхвов полностью

   Деликатно покачивая бедрами, Геля, наконец, взобралась на трибуну и встала слева от владыки. Теперь все, кто подходил под благословение и целовал десницу владыки Валерия, были вынуждены целовать руку и Плотниковой.

   Гладкий, как боровок, Шпалера отчего-то ежился и чувствовал себя крайне неуютно в своем строгом костюме. Новый костюм повсеместно жал, а любимый, молочно-белый, от Гуччи, удобно разношенный и обмятый, он больше не наденет никогда. Вчера, на встрече с горожанами, он вновь уговаривал обиженных сосенчан «жить дружно». В ответ его забросали целлофановыми пакетами с дрянью. Шпалера торопливо, насколько позволяла выдающаяся комплекция, прошмыгнул на трибуну и встал одесную от владыки. Вскоре все почетные гости выстроились по ранжиру.

   Из шести динамиков грянул хор «Славься!».

   Едва стихла запись, до трибун долетели треньканье балалайки, визг гармони и резкий петушиный тенорок.

   С вершины голубой пирамиды хорошо просматривалась пойма Забыти, часть Царева луга и дорога, ведущая к монастырю. Там толпился народ, которому не хватило места на площади, и резвились невесть откуда взявшиеся скоморохи. Рыжий мужичонка в пестрой рубахе наяривал на балалайке. Бурый, лоснящийся медведь играл на гармони, кувыркался и потешал народ. Жемчужной россыпью взлетали и кружили над Царевым лугом белые голуби. Люди тесно окружили скомороха.

   –  Ой, вы, други, гости званые! Сапожки на вас сафьянные! Становой кафтан – индийская парча. Речь орлиная смела и горяча! – выводил скоморох, и голос его был удивительно четко слышен на площади. – Все вы бровью в соликамского бобра , русской совестью светлее серебра! Изреките ж песнослову-мужику, где дорога к скоморошью теремку? Где тропинка во церковный зелен сад, где под сосенкой зарыт волшебный клад – Ключ от песни всеславянской и родной , что томит меня дремучею тоской?

   – Что он там несет? – нахмурился владыка. – Вы что, заказывали самодеятельность?

   – Никак нет! – по военному четко отчитался Шпалера. – Это форменное безобразие под маской самодеятельности.

    – Ой вы, други – ясны соколы! Счастье есть, да бродит около, – пел скоморох, в пояс кланяясь «народным дружинникам». Они уже две ночи подряд усмиряли неистовые страсти на месте сгоревшего рынка.

    – Сердце, сердце, русской удали жилье! На тебя ли ворог точит лезвие? Цепь кандальную на кречета кует , чтоб не пело ты, как воды в ледоход. Не вздыхало бы от жаркой глубины: «Где вы, вещие Бояновы сыны ? » И люди вторили песне, плескали в ладони, просили спеть еще и бросали под ноги певцу денежные купюры.

   – А ну-ка покажи, Миша, – обратился вожак к медведю, – как Шпалера взятки берет.

   Медведь одной лапой прикрыл глаза, а другую протянул к толпе ладошкой вверх.

   – А теперь покажи, как от народа правду прячут.

   Медведь передними лапами схватил себя сзади за гачи и с размаху сел в горячую пыль, словно пряча что-то под седалищем.

   Чуя спиной все это безобразие, владыка намекнул Шпалере, что скоморохов нужно срочно убрать. Часть «приданных сил» устремилась на Царев луг и взяла в кольцо скомороха. Но народ столь плотно окружил «медвежью потеху», что разомлевшие на солнце «архангелы» решили ждать конца представления.

   Квит примостился в стороне от своей тайной пассии. Чтобы скоротать скучное время официальной части, он разговаривал с пожилым вежливым немцем. Рядом с немцем позировала фигуристая девица в парчовом сарафане и жемчужном кокошнике. Под пропотевшей подмышкой был зажат томик русских сказок. Квит едва узнал деваху, что дежурила неделю назад в ночном баре.

   – Посмотрите на этот «Престольный праздник», это чисто русская смесь греха и святости, – ухмылялся Квит. – Опять попутали Божий дар с яичницей! Уездная Татария...

   – Да, русские – народ крайностей, и в этом их спасение. Раскачиваясь на своих «русских качелях», они смогут извлечь силу из слабости и свет из тьмы. Русские умеют верить, но этого мало, чтобы спасти Россию! Я хорошо знаю ваш народ.

   – А кто вы? – мельком поинтересовался Квит.

   – Я коллекционер живописи и по совместительству ее знаток. О, русская школа – это сплав совести и мысли! – серьезно и с глубоким чувством говорил немец. – Помните полотно Перова «Крестный ход в Курской губернии»? Ну как же, оно есть в вашей «Третьяковке»!

   Квит ни черта не помнил, но важно кивнул.