Все было проделано очень быстро. Нафо переоделся в лучшее платье, попросил у кормчего немного денег в счет своей доли, спустился на плот, который повлекли четыре пловца, в том числе Паладиг. На берегу товарищи, надев обычные плащи, пошли позади халдея, посмеиваясь над непривычной переменой: только что он был в экстазе, а теперь погрузился в глубокие раздумья, словно отрешившись от действительности. Редкие встречные на берегу с удивлением смотрели на незнакомые одежды, а Нафо тут же ненадолго оживлялся, жадно вслушиваясь в родную речь. В этот час в храме почти никого не было, что соответствовало желанию изгоя свободно поговорить со жрецом.
Попросив товарищей остаться снаружи (в Халдее иноверцам вход в храмы запрещался), Нафо опустился на колени и так пополз по ступеням, поминутно кланяясь и что-то шепча, затем скрылся в проеме. Что происходило внутри, товарищи узнали только через час и в общих чертах: их друг принес что-то вроде покаяния за то, что несколько лет не посещал святого храма, прошел обряд очищения, внес вклад на украшение храма. Несколько удивило Паладига, что в руке товарища была свинцовая табличка с клеймом и коротким клинописным текстом. Никто не подозревал, как пригодится очень скоро этот документ, подтверждающий полное прощение за длительное «отлынивание» от веры. И никто потом не мог разгадать чувство предвидения, озарившее их товарища. За этот час успели разыскать менялу и обменять золотой египетский талант на местные деньги, и Нафо расплатился со жрецом.
Некоторое время Нафо оставался погруженным в себя, затем словно очнулся и быстро зашагал к плоту; товарищи едва поспевали и удивленно переглядывались. На борту «Дома» халдей сразу переоделся в рабочее платье и встал к рулевому веслу. Команды, отдаваемые им, выдавали крайнее нетерпение, и все моряки постепенно заразились этим чувством. Местность была довольно однообразной, селения и поля сменялись пустошами, пастбищами с тучными стадами, одинокими домиками и хижинами, лишь в одном месте встретилось напоминание о войне — опаленные развалины в окружении довольно свежих могил.
Дневной кормчий так пожирал глазами видения родной земли, что часто «терял ветер» и заставлял судно рыскать среди невысоких волн. Но никто не высказывал недовольства, каждый на его месте был бы так же рассеян.
Вечером он с большой неохотой уступил руль главному кормчему, упросив не задерживаться ни по какому поводу. Лицо Нафо было бледным и отсутствующим, глаза блестели, он отказался от ужина и улегся спать в стороне от товарищей, словно уже чувствовал себя чужим. Может быть, он боялся уловить в словах друзей зависть? Это осталось невыясненным.
Наученный горьким опытом предыдущей ночи, Кумик не стал зажигать факел, а оставил на корме тлеющий фитиль и пучок сухих веток, увеличил число вахтенных до шести человек, а всем остальным велел ложиться спать с оружием. Для раненых были заготовлены в каюте кувшин воды, смешанной с вином, и чистая вода для примочек. Кормчий стоял у руля вдвоем с напарником, часто отлучался на нос «Дома» и внимательнейшим образом всматривался в темные воды впереди. Проходя в очередной раз на корму, Кумик уловил чей-то приглушенный стон, но не придал этому значения: бывшие рабы часто стонали и вскрикивали во сне: годы рабства не так-то просто отпускали страдания из подвалов памяти.
Через полчаса кормчий опять пошел на нос и теперь уловил стон настолько мучительный, что насторожился. Ничего не видя в темноте, он зажег хворостину и начал оглядывать палубу. И в отдалении от остальных товарищей он увидел скорчившуюся фигуру Нафо. При слабом свете было видно, что лицо халдея бледно, покрыто потом и искажено страданием. Тронув плечо, финикиец ощутил холодную липкую кожу.
— Что с тобой?
— Ничего…, не обращай внимания… — прозвучал прерывистый шепот.
Не требовалось больших познаний в медицине, чтобы понять, насколько серьезно болен товарищ. Кумик сейчас же распорядился перенести больного в каюту, откуда раненый сириец немедленно ушел сам. Здесь, при свете фонаря, кормчий смог хорошенько расспросить больного, причем все время приходилось гнать из дверей встревоженных товарищей — пугающая весть сразу подняла всех на ноги. Живот больного напоминал доску, прикосновение к нему сопровождалось стонами сквозь зубы. Ясно было главное: у Нафо грозная болезнь в животе — разлитие желчи,[68] и без лекаря тут не обойтись. На берегу не было видно ни огонька, и все моряки бросились к веслам, стремясь быстрее привести «Дом» к городку или большому селению. Можно было подумать, что у них не было тяжелой работы предыдущей ночью, сегодняшним днем и вечером. Попутный ветер немного посвежел, словно тоже стараясь помочь общему делу.
