Люди молчали, держась в отдалении. Леда не отнимала рук Эрвина от своих. Они вдвоем стояли у изголовья прозрачного саркофага. Шли минуты, быстрые для двоих, долгие для остальных. Все знали, кто имеет право сказать первые слова. И он их произнес, на этот раз интонацией ребенка:
- Мама! А когда папа очнется?
- Не знаю. Надо ждать...
- А как мы узнаем?
- Дельфины скажут. И статуя у дома бабушки с дедушкой шевельнется. У нее глаза оживут.
- А... Это понятно. Она с папой невидимо связана. Но первым все-таки узнаю я. И ты.
Эрвин взглянул на чистое небо с редкими облачками, потом на воду, омывающую горы полузатопленного острова. И сказал уверенно:
- Мы дождемся. Ведь кто, кроме папы, напомнит всем о забытом? О радуге, о...
И, - чудо! - от плоскостей саркофага, от окружающей его воды к зениту взметнулась многоцветная яркая дуга.
А Эрвин, будто только ее и ждал, протянул к радуге маленькую руку и поднял сияющую солнечным золотом голову к матери.
- Мама, мы будем ждать. Мы остаемся...
Конец второй книги.
