Сначала туземец стоял столбом, не веря, что его отпускают, затем как рванет! Ему бы выйти чинно, а он не сообразил, да и я сплоховал: не объяснил ему через «Топинамбур», как надо себя вести. Впрочем, все обошлось. Промчавшись шагов десять и увидев толпу своих палачей, туземец сразу замедлил бег, а там и остановился. Нимб на нем сиял не хуже радуги. Гляжу – подействовало: белобалахонники расступились, а кое-кто из них упал на колени и давай бить поклоны. Тут наш туземец сразу приободрился. Гляжу, несколько желтобалахонных обошли край «здания» и подглядывают, что там у жрецов делается. Ну, думаю, все идет путем. Я приказал кораблю вырастить со стороны аристократии еще один прозрачный стакан и открыть дверь – входи, мол, всякий желающий, пообщайся с посланцами богов!
Черта с два они сразу вошли. Они заспорили между собой, кому входить, а кому скучать на солнцепеке. Спорили долго, а потом драться начали, да не на кулаках, а на коротких мечах, что были спрятаны у них под балахонами. Все наши, кроме Илоны, сбежались поглазеть, как они наскакивают друг на друга, клинки звенят о клинки, а желтые балахоны так и развеваются. Гвалт стоит несусветный – надо думать, по большей части скверные ругательства. Я даже не приказал кораблю переводить, что они там орут, – ругани я, что ли, не слыхал? Вскоре появились пострадавшие: одному ухо отсекли, другому хобот уполовинили, а третий запутался в своем балахоне, полетел наземь, да и хряп башкой о камень! Ной с Семирамидой затеяли болеть: он – за прыткого парня, который единственный догадался сначала подвязать балахон, чтобы не путался в ногах, а потом уже лезть в драку; она – за здоровенного верзилу, орущего громче всех. Так и подсигивают на месте и подзуживают своих любимцев, как будто те могут их слышать!
Мне это надоело, и я закрыл дверь. И что вы думаете – драка сразу прекратилась? Ничуть не бывало – эти аристократы, или как их там, еще минут десять полосовали воздух своими мечами, и не одного из них верные рабы вытащили из свалки в самом неприглядном виде. Потом гляжу – вроде задумываться начали: а тем ли они занимаются, чем им надо заниматься? Что дверь в стакане закрылась, они заметили, однако не успокоились и давай выяснять, кто виноват в том, что боги рассердились. Морды у них уже не синие, а багровые, и красноты на балахонах больше, чем желтизны, а им все мало. Едва опять битва не случилась. Тут я велел «Топинамбуру» рявкнуть на них нечленораздельно, но так, чтобы у всех уши заложило, – он и рявкнул. Гляжу – утихли желтые балахоны, а Ной с нашей сладкоголосой накинулись на меня: зачем, мол, остановил такое зрелище?
– Я вам дам – зрелище! – гаркнул тут Ипат, и я понял, что ему битва тоже не понравилась. Я и не удивился: чтобы понять, что нравится и что не нравится Ипату, достаточно знать, что нравится или не нравится Илоне. Ей-то дико и больно было смотреть на то, до чего люди могут опуститься, не важно, с хоботами они или без. Не зря она смотреть не стала, а Ипат это сразу раскумекал. Он, может, и медленного ума человек, да тут не ум нужен.
Давно Ипат не орал, даже Семирамида вздрогнула. А я понял, что как раз сейчас самое время мне высказаться, и никто меня шкетом не обзовет.
– У этих знатных спеси побольше, чем у наших чиновников с Зяби, – говорю. – Ну и на кой они нам? Пускай кто другой с ними договаривается.
Ной задвигался, хотел было что-то сказать, но под тяжелым взглядом Ипата сразу присмирел.
– Лучше, значит, со жрецами? – подала голос Семирамида, и неприятен был тот голос. – Они едва-едва своего сородича не убили, а мы с ними – договариваться?
Я подумал немного и сказал:
– И те убийцы, и эти. Жрецы хоть степенные, а те, которые в желтом, знать ничего не хотят, кроме своей спеси. Кто как, а я за жрецов.
Ипат тоже был за степенных убийц, и вот, не оглядываясь на Семирамиду и Ноя, я открыл дверь в стакан со стороны белобалахонников и велел кораблю прореветь погромче и повнушительнее, желательно без акцента: «Войди один». Велеть-то я велел, а сам думаю: не началась бы и тут драка. Кто, интересно, войдет? Достойнейший? Или тот, кого не жалко? И не передерутся ли жрецы, выясняя между собой, кто из них чего достоин и кого не жаль?
Драться они не стали, но спорили долго. Сначала хотели предложить войти тому типу, что собирался рубить голову жертве – надо думать, старшему жрецу, – да тот не больно-то мечтал об этом, только не признавался, а разыгрывал скромника и указывал на несостоявшуюся жертву: мол, праведник, уже отмеченный богами, подойдет в самый раз. В конце концов выбрали они одного и без мордобоя обошлись. Белобалахонник как белобалахонник, с виду ничего особенного. Лысый, как все жрецы. Росточку небольшого, лицо узкое, движения медленные, взгляд умный. Может, то, что надо?
