— Но даже у нас, в нашем времени все еще существуют такие понятия, как «рабский труд», «неблагодарный труд», «мартышкин труд», — сказала Лена. — Так это воспринимается субъективно.
— Все бывает, — согласилась Эо. — Только то, что бывает, не должно заслонять того, что есть, и того, что будет.
— Здравствуйте, Иван Алексеевич!
— А-а, Генеральный. Ну, здравствуй. Опять решил присниться?
— А я не снюсь. Я, как говорится, собственной персоной.
— Вот так я тебе взял и поверил. Кто ж это может к министру без предварительного доклада «собственной персоной»? Нет, братец, что там ни говори про бюрократизм, а без доклада никак нельзя. У нас ведь время расписано под завязку… Да чего это я тебе объясняю! Но ты, я гляжу, сегодня хоть одетый… Так вот, посоветовались мы тут и решили, что ты мне приснился. Что скажешь?
— Ничего не скажу, Иван Алексеевич. Раз уж такое общее мнение.
— И опять снишься?
— А это опять-таки — какое решение будет по этому вопросу.
— Ты мне голову не морочь. Объясняй все, как есть.
Аверин вздохнул.
— Если бы я сам понимал. В общем так: они научились трансформировать время в пространство и обратно. Я сейчас говорю с вами из свернутого пространства в области физического коллапса, в контакт осуществляется практически мгновенно, за счет энергии времени. Правда, понятно?
— Не смешно.
— А мне тоже, Иван Алексеевич. Но, думаю, все это может как-то объяснить профессор Козырев. Дело сейчас не в этом. Люди эти — наши далекие потомки, хотя точную дистанцию во времени установить пока что не удалось, А они от прямого ответа почему-то уходят. Похоже, у них какое-то иное представление о времени.
— Так, допустим. Строй у них коммунистический?
— Конечно.
— Ну, слава богу. А то я уж тут было засомневался, как там в будущем…
— Шутите, Иван Алексеевич… В общем, насколько я понял, наш образ действий, всю политику в целом и во всех областях они одобряют, но категорически настаивают на одном: на всяческом форсировании этого образа действий.
Пожилой, уставший человек опустил голову, задумался. Потом сделал рукой какой-то неопределенный жест, нашел глаза Аверина.
— Стало быть, критикуют?
— Н-нет. Просят.
— Ага, требуют. Эх, Коля, Коля… Критика должна основываться на полноте объективной информации. А если ее нет… Это не критика даже. Так, критиканство, нигилизм. «Я б на их месте…» Ну, а конкретно?
— Да все то же, Иван Алексеевич: «быстро, по возможности быстро», а потом — «еще быстрее»!
— Ладно, мы все можем. Можем и еще быстрее после «по возможности быстро». Кажется, это еще Лист такое придумывал?
— Н-нe знаю. В музыке не силен.
— А зря, в наше время нужно стараться всюду быть сильным. Ладно, все это побоку, как говорится. А чем-то конкретным они помочь обещают? Скажем, по твоей родимой линии?
— Как вам сказать… И да, и нет. Идей накидали лет на сто. Довольно перспективных. Однако вот техническая доводка — целиком, на наши плечи. Да тут они правы: иначе массовое осуществление никакой идеи не наладишь… Нет, нет, Иван Алексеевич, трогать меня нельзя, они предупреждали.
— А что будет-то? Рассыплешься?
— Да нет… Говорят, что я могу оказаться в вашем теле, а вы — в моем…
— Вот было бы здорово! Хотя для тебя — не шибко… Ладно, не стану тебе карьеру портить. Ну, если все, тогда, как говорится, «спасибо, что позвонил». Буду просыпаться.
Аверин вытер пот со лба, улыбнулся. Интересно, будет ли известно об этом разговоре Гаалу, Эо? Он вышел к обрыву и… Не узнал оставленного места. Все вокруг было каким-то микроскопическим, игрушечным, словно Аверин смотрел на мир через перевернутый бинокль или откуда-то из невообразимого далека… Будто сквозь сон, сквозь толстый СЛОЙ ваты донесся голос Юона; «Ну, Николай, такой прыти мы не ждали… Закрой глаза, быстро!» «Как же, жди, — усмехнулся Аверин. — Лучше уж посмотреть».
— Закрыл! — крикнул он в розовый туман, И тут же пожалел о своем поступке; микроскопическая вселенная вокруг него вздрогнула и принялась вращаться против часовой стрелки со все нарастающей, бешеной скоростью. Перед глазами плясали переливы радужных сияний, красноватый туман уступил место оранжевому, желтому, зеленому, голубому, синему, фиолетовому. В то же время предметы вокруг увеличивались, надвигались, грозя раздавить, расплющить. Аверин хотел было зажмуриться, не тут-то было: он мог только смотреть, — собственное тело больше не ощущалось, даже веки его не слушались… Еще мгновение, и сознание оставило его.
— Да, быстро вы адаптируетесь! — приветствовал его воскрешение к жизни Юон. — Ты знал, чем рискуешь, идя в область коллапса? Один! Да если бы ни СИИНТ…
— А кто этот Сиинт? — заплетающимся языком спросил Аверин. Юон усмехнулся, потом по скверной своей привычке отвел глаза.
— Не «этот», а «эта», — система искусственного интеллекта, низко ей поклонись и три дня не выпрямляйся, чтоб тебя дельфины пять раз спасали… Еще шаг, и ты оказался бы за горизонтом. А там — полное стирание личности, уничтожение сущности… НУ! достаточно. Сегодня собиремся все, будет беседа со звездами.
— Шутишь?
