Руже, человек маленький, скромный, никогда не считавший себя большим сочинителем – стихи его никогда не печатались, оперы отвергались, – знает, что стихотворные строки по особым случаям даются ему легко. Желая оказать любезность высокому чиновнику и доброму другу, он соглашается. Да, он попробует. «Браво, Руже!» – генерал напротив пьет за его здоровье и просит непременно сразу же отправить песню вдогонку войскам; Рейнской армии и впрямь нужен какой-нибудь окрыляющий, патриотический марш. Тем временем слышится новая речь. Новые тосты, шум, все пьют. Мощной волной общее воодушевление накрывает короткий случайный диалог. Все безудержнее, все громче, все разгульнее становится застолье, и гости покидают дом бургомистра уже далеко за полночь.
Да, уже далеко за полночь. 25 апреля, столь волнующий для Страсбурга день объявления войны, заканчивается, собственно говоря, уже началось 26 апреля. Дома окутаны ночным мраком; но мрак этот обманчив, ведь город до сих пор трепещет от волнения. Солдаты в казармах готовятся к выступлению, а иные осторожные обитатели за закрытыми ставнями, пожалуй, тайком собираются бежать. По улицам тут и там маршируют пехотные взводы, время от времени с быстрым цокотом скачут конные связные, потом громыхает по мостовой тяжелая артиллерия, и то и дело от поста к посту монотонно перекликаются часовые. Враг слишком близко, душа города слишком настороженно-опаслива и слишком взбудоражена, чтобы забыться сном в столь важные часы.
Вот и Руже, поднявшись по винтовой лестнице в свою скромную комнатушку на Гран-рю, 126, охвачен странным волнением. Он не забыл свое обещание постараться поскорее сочинить марш, боевую песню для Рейнской армии, и беспокойными шагами меряет тесную комнатушку. Как начать? Как начать? В мозгу до сих пор бессвязно мельтешат призывные кличи прокламаций, речей, тостов. «Aux armes, citoyens!.. Marchons, enfants de la liberté!.. Écrasons la tyrannie!.. L’étendard de la guerre est déployé!..»[3] Но в памяти возникают и другие слова, слышанные мимоходом, – голоса женщин, дрожащих за сыновей, голоса крестьян, полные тревоги, что чужестранные когорты могут вытоптать и залить кровью поля Франции. Почти непроизвольно он записывает две первые строки, всего лишь отзвук, эхо, повтор тех возгласов:
Останавливается, замирает. Вот оно, в точку! Начало хорошее. Теперь бы сразу найти должный ритм, мелодию к словам. Он берет со шкафа скрипку, пробует. И о чудо! – с первых же тактов ритм полностью под стать словам. Он торопливо пишет дальше, теперь уже увлеченный, подхваченный той силой, что вселилась в него. И вдруг все разом сливается воедино: все чувства, вскипающие в этот час, все слова, услышанные на улице и на банкете, ненависть к тиранам, страх за родную землю, вера в победу, любовь к свободе. Руже совершенно незачем сочинять, придумывать стихи, нужно просто облечь в рифмы, подчинить упругому ритму мелодии те слова, что сегодня, в этот неповторимый день, передавались из уст в уста, – и он выскажет, выразит, пропоет все, что в глубине души чувствует нация. И музыку сочинять незачем, ведь сквозь закрытые ставни проникает ритм улицы, ритм часа, ритм протеста и вызова, заложенный в походный шаг солдат, в гремящие звуки труб, в лязг пушек. Может статься, он внемлет ему не сам, не своим чутким ухом, ритму внемлет гений часа, угнездившийся на эту единственную ночь в его смертном теле. И все покорнее мелодия подчиняется твердому, ликующему такту, четкому пульсу целого народа. Словно под чужую диктовку, Руже торопливо, все быстрее записывает слова и ноты – он объят бурей, которая дотоле никогда не бушевала в его ограниченной обывательской душе. Экзальтация, восторг, принадлежащий не ему, а магической силе, сосредоточенной в одной взрывной секунде, возносит бедного дилетанта в сто тысяч раз выше собственных его пределов и, будто ракету, швыряет к звездам – на миг все только свет и пламень. Той единственной ночью капитан-лейтенанту Руже де Лилю дано побрататься с бессмертными: из выхваченных на улице и из газетных призывов возникает творческое слово, создавая строфу, которая в поэтической своей формулировке столь же неувядаема, сколь бессмертна и мелодия.
